Цена 1 часа рабочей силы, как правило снижается.
Глава 1. Логика как наука
Материал из m-17.info
Vladimir (Обсуждение | вклад) |
Vladimir (Обсуждение | вклад) |
||
Строка 61: | Строка 61: | ||
[[Image:00004094.jpg|150px|right]] | [[Image:00004094.jpg|150px|right]] | ||
- | <center>'''ГЛАВА I ЛОГИКА КАК НАУКА</center> | + | <center>'''ГЛАВА I. ЛОГИКА КАК НАУКА</center> |
Извращение сущности и назначения логики современными идеалистами. | Извращение сущности и назначения логики современными идеалистами. |
Версия 08:28, 9 апреля 2010
Движение / Концепция жизнеустройства / Диалектическая логика /
ПРИНЦИПЫ ДИАЛЕКТИЧЕСКОЙ
ЛОГИКИ
«… Вопрос не о том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий...» В. И. Ленин
В настоящее время вопросы логики выдвинулись на одно из первых мест среди прочих актуальных проблем философской науки. Это объясняется по крайней мере двумя обстоятельствами. Во-первых, потребности развития науки и общественной практики делают все настоятельнее необходимость дальнейшей разработки как общих, так и специальных вопросов познания. Не случайно в последнее время приобрела большое теоретическое и практическое значение одна из ветвей логики — математическая логика. Ее связь с запросами бурно прогрессирующей науки, а также с развитием техники совершенно очевидна.
Не менее актуальный интерес приобрели и более широкие, общие проблемы логики, которые должны объяснить закономерности познания, подвести, прочный логический фундамент под быстро развивающуюся, но идущую чрезвычайно сложными и противоречивыми путями, науку. Важное значение гносеологических и логических проблем для современной науки марксисты осознали уже полстолетия назад, когда только грянул первый гром новой революции в физике. Наиболее ярким свидетельством этого явился «Материализм и эмпириокритицизм» В. И. Ленина. В ленинском произведении с глубочайшим прозрением в сущность современного этапа развития человеческих знаний было показано, что все те ошибочные философские выводы, которые делались из новых достижений науки, вызваны непониманием действительной природы познания и объективно необходимой логики его движения. В нем, однако, были не только показаны источники ошибок, причины кризиса в физике, но и раскрыты наиболее важные закономерности развития человеческого познания. Невозможно с правильных философских — теоретико-познавательных и логических—позиций осмыслить путь развития современной науки, если не принять во внимание эти закономерности.
Начавшаяся более полвека назад революция в физике продолжается и в настоящее время. Величайшим результатом этого революционного развития науки было открытие атомной энергии. Достижения физики оплодотворили ряд других областей человеческих знаний — химию, космогонию, биологию и др. Началась эра завоевания космоса. Как и раньше, быстрое развитие науки, ломка устаревших взглядов и возникновение новых, беспрерывно расширяющиеся возможности научного познания — все это, как и полвека назад, требует усиленного внимания к вопросам теории познания и логики. Ибо если справедливо, что философские теории не могут развиваться, не усваивая и не обобщая новейших результатов конкретных наук, то не менее верно и то, что и сами конкретные науки нуждаются в правильных философских обобщениях и, в частности, в осознании логических законов процесса познания. Поэтому нельзя не присоединиться к словам А. Эйнштейна — крупнейшего естествоиспытателя, в научном опыте которого никто не может усомниться: «Достойно внимания, — писал он, — взаимоотношение теории познания и науки. Они зависят друг от друга. Теория познания без контакта с наукой становится пустой схемой. Наука без теории познания, поскольку она вообще возможна без нее — примитивна и беспорядочна»(1).
Значение этих слов великого ученого станет еще более очевидным, если учесть, что потребности развивающегося естествознания в научной теории познания и логике широко эксплуатируются идеалистической философией с целью укрепления ее сильно пошатнувшихся позиций, вследствие чего проблема взаимоотношения науки с теорией познания, с логикой становится еще более острой. И здесь мы сталкиваемся со вторым обстоятельством, объясняющим актуальность разработки теории познания и логики в современных условиях.
Еще В. И. Ленин отмечал, что современный идеализм в лице махизма "специализируется на гносеологии». Нечто подобное происходит и сейчас, при этом к спекуляциям идеалистов на гносеологии добавляется спекуляции на логике. Но главным здесь остается тот факт, на который обратил внимание Ленин, что острейшая необходимость естествознания в научном учении о познании используется для идеалистической обработки новейших данных науки. В самой специализации на логике нет ничего плохого. Напротив, усиленное внимание к этой области философии вызвано развитием самой науки. Критикуя то философское направление, в котором ведет свои логические исследования подавляющее большинство современных логиков из идеалистического лагеря, нельзя игнорировать некоторые положительные результаты их работы в специальных разделах логики.
Идеалистическое извращение логики и стремление с помощью такой логики оказывать воздействие на естествознание требуют резкого отпора со стороны марксистов и всех тех, кому дороги интересы объективной истины. И дело не только во вредном воздействии такой логики на науку, а и в опасном влиянии ее идей на сознание людей. Ибо логика — не область туманных и далёких от жизни, от социальных интересов и общественной борьбы вопросов, занимающих только узкий круг специалистов. Не в каком-либо боевом памфлете, а в специальном логическом трактате мы читаем подобные, например, сентенции:
«...В основе всего современного мировоззрения лежит иллюзия, что так называемые законы природы являются объяснениями природных явлений»,
«Смысл мира должен лежать вне его… …Не может быть никаких предложений этики…
Этика трансцендентальна...
...Решение проблемы жизни состоит в исчезновении этой проблемы…
...Люди, которым после долгих сомнений стал ясным смысл жизни, все же не могут сказать, в чем этот смысл состоит…
...Есть, конечно, нечто невыразимое. Оно показывает себя; это — мистическое!» (2) и т.д. и т.п.
Не следует думать, что подобные высказывания есть незаконное вторжение логики в сферу чуждых ее интересам вопросов. Именно эта наука решает, что такое логика мышления, познания: есть ли это учение о том, как познаются реальные законы природы и общества; или это учение о логике болезненного воображения, полагающего, что неумение разобраться в том, что творится в мире, должно быть возведено в ранг логики.
Как ни важно, однако, дать отпор извратителям сущности и великого назначения мышления, этого могущественного инструмента человека; с помощью которого он познает и преобразует мир, это все же лишь часть Задачи, Главное — дальнейшая разработка логической науки в соответствии с новыми потребностями науки и общественной практики, запросами коммунистического строительства.
С сожалением приходится признать, что этой главной задаче до сих пор мало уделялось внимания. У нас исследовались отдельные вопросы формальной логики, но проблемы диалектической логики оставались почти вне поля нашего зрения. Впрочем и формальная логика часто исследовалась без достаточного учёта новейших достижений в данной области. Что же касается диалектической логики, то силы тратились на бесконечные и малополезные споры вокруг давно решенного вопроса: должна ли существовать наряду с формальной логикой логика диалектическая. Эти споры в той или иной форме продолжаются и поныне. Нельзя отрицать, что имеются некоторые вопросы, касающиеся взаимоотношения формальной и диалектической логики, которые могут и должны обсуждаться в интересах уточнения и углубления нашего понимания современных задач каждой из них. Речь идет не об этом, а о том, что некоторые философы-марксисты выступают против диалектической логики, несмотря на то что все развитие науки и общественной жизни как нельзя более ярко подтверждает неоспоримую истинность ее принципов. И это в то время, когда В. И. Ленин, продолжая развивать идеи. Маркса, и Энгельса, поставил перед марксистскими философами задачу неутомимого и всестороннего изучения и разработки диалектической логики.
В. И. Ленин не только поставил эту задачу как одну из самых важных и необходимых, но он внес неоценимый вклад в ее решение, о чем свидетельствуют его труды «Материализм и эмпириокритицизм», «Философские тетради» и др. Ленин показал, в чем состоял недостаток и, ограниченность подхода к диалектике Г. В. Плеханова, который, по его словам, оставлял без внимания диалектику познания, логические проблемы марксистской диалектики. В «Философских тетрадях» Ленин дал программу исследования диалектической логики и теории познания, указав основные направления этой работы. По целому ряду принципиальных вопросов диалектической логики он высказал глубокие мысли, которые служат руководством для всей деятельности в этой области.
Следует отметить, что, хотя среди марксистов — как в нашей стране, так и в других странах — еще имеются защитники ошибочного взгляда, согласно которому формальная логика дает исчерпывающее учение о формах и законах мышления, их становится все меньше, а необходимость широкого и всестороннего исследования, диалектической логики осознается все большим кругом философов. Нет никакого сомнения в том, что некоторый разнобой во взглядах на диалектическую логику будет, окончательно преодолен, и проблемы диалектической логики займут подобающее место в философских работах марксистов.
Несколько замечаний о настоящей книге. Она выросла из небольшого специального курса лекций по диалектической логике, прочитанного в Академии общественных наук. Этим в значительной степени объясняется как круг вопросов, освещаемых в ней, так и форма изложения. В данной работе не ставится задача дать систематическое и всестороннее изложение диалектической логики, да и едва ли это сейчас возможно. Для этого требуется еще большая работа по изучению отдельных сторон и проблем сложного диалектического процесса познания. Цель, которую преследует данная работа, может быть сведена к трем моментам: 1) выяснить различие между диалектической и формальной логикой, показать, что последняя далеко не исчерпывает задач науки логики, что только диалектическая логика способна быть общим логическим базисом всего человеческого познания; 2) очертить круг основных вопросов, составляющих объект исследования диалектической логики; 3) наметить подход к этим вопросам, их решение, руководствуясь тем, что дают в области диалектической логики труды классиков марксизма-ленинизма, привлекая также данные современной науки и практики.
В известном смысле данная книга есть продолжение другой работы автора этих строк, посвященной изучению диалектики и диалектической логики в «Капитале» К. Маркса. Мысль В. И. Ленина о том, что «Капитал» — это диалектическая логика, примененная к одной из важнейших наук, представляет для нас огромную ценность. И в этой работе мы неоднократно прибегаем к помощи несравненного логического богатства произведения Маркса — этой несокрушимой теоретической твердыни, о которую безуспешно разбивают свои медные лбы современные противники коммунизма. Что же касается общего направления данной работы, то оно исчерпывающе выражено в нескольких ленинских строчках, взятых в качестве эпиграфа к ней.
Мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что некоторые вопросы, поднятые здесь и связанные с положительной разработкой тех или иных конкретных сторон диалектической логики, требуют дальнейшего обсуждения. Поэтому мы будем рады, если книга послужит одним из стимулов для такого обсуждения.
Примечания.
1.«Albert Einstein аls Philosoph und Naturforscher», Stuttgart, S. 507.
2.Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат, М., 1958, стр. 94, 95, 97.
Извращение сущности и назначения логики современными идеалистами.
Идеология буржуазии в настоящее время находится в состоянии глубокого упадка и разложения, вызванного вступлением капиталистического общества в последнюю — империалистическую — стадию своего развития. Одна из главных черт этого упадка буржуазной идеологии и, в частности, философии состоит в борьбе против интеллектуализма, против разума, рационального познания и его законов. Начиная примерно с последней четверти XIX в. целый ряд идеалистических течений и школ объявил настоящую войну логике. Достаточно назвать такие философские направления, как интуитивизм, прагматизм, «философию жизни" и т. п. Это отрицание логики и логического познания ярко выразил один из основоположников американского прагматизма Джемс: «Что касается меня, — сказал он, — то я счел себя в конце концов вынужденным отказаться от логики, отказаться от нее открыто, честно и раз навсегда» (1).
По представлениям сторонников этих идеалистических течений жизнь настолько подвижна, изменчива, все находится в таком бурлении, что всякие логические формы мышления лишь уродуют, искажают ее. «Действительность, жизнь, опыт, конкретность, непосредственная данность — говорил тот же Джемс, — все это выходит из границ нашей логики, переливает через ее края и окружает ее со всех сторон»(2).
Подобно прагматистам, представитель интуитивизма А. Бергсон также считал «живую подвижность вещей» недоступной логике, логическому процессу познания; разум якобы рвет на части живую ткань вещей, омертвляет жизнь, делает искусственные остановки, перерывы там, где сплошное течение, где нет никаких перерывов и остановок. Как образно говорил Бергсон, единственное, на что способен разум, это, отмечать в процессе движения отправления и прибытия. Охватить же то, что происходит в промежутке между этими пунктами, превыше человеческих сил. Поэтому задача философии, согласно Бергсону, состоит в том, чтобы выйти за пределы человеческого состояния (3). Средством для такого сверхъестественного прыжка «за пределы человеческого состояния» Бергсон считал мистическую интуицию. Что же касается таких современных идеалистических течений, как экзистенциализм, персонализм, неотомизм и др., то они либо вовсе не проявляют интереса к логике, либо мало занимаются ею. Не имея возможности специально рассматривать здесь вопрос о том как относится то или иное идеалистическое направление к логике, мы вкратце остановимся лишь на неопозитивистском ее истолковании. Впрочем, именно новейший позитивизм в лице «логических позитивистов» более чем какие-либо другие направления буржуазной философии унимается проблемами логики, стремясь при помощи последней протащить в науку идеалистическую философию.
Логические позитивисты не пренебрегают логикой, наоборот, они стремятся возвести ее в ранг единственной отрасли знания, которой должна заниматься философия. Было бы, однако, ошибкой оценивать это повышенное внимание к логике как некий поворот современной буржуазной философии от антиинтеллектуализма к признанию рационального мышления и его объективных законов. В действительности логический позитивизм есть выражение той же основной тенденция философского «декаданса», который характеризует всю буржуазную философию периода империализма.
Мы знаем старых философов — Бэкона, Декарта, Спинозу, Гегеля и др., которые мучительно искали и исследовали пути человеческого познания, делали шаги к истине и вместе с тем нередко серьезно сбивались с дороги. Но их отличала огромная вера в силу человеческого ума, они превозносили и возвышали человеческий разум, его способность познать мир. Что осталось от этой гордой и славной традиции у современных идеалистов, хотя и говорящих о логике как единственном объекте философии, но делающих все, чтобы затемнить; запутать познание, обрезать крылья человеческого разума, воспеть его бессилие в познании природы и социальной жизни?
Спекулируя на важном значении логики для прогресса науки, неопозитивизм развивает общую антирационалистическую линию идеалистической философии в форме логического учения. Это видно из более подробного ознакомления с логической концепцией неопозитивистов.
В начале 30-х годов XX в. группа философов-идеалистов, известная под названием «Венский кружок», провозгласила «новый курс» в философии. С тех пор этот «новый курс" рекламируется чуть ли не как всемирно-историческнй «поворот», «революция» в философии. Суть ее заключается якобы в том, что философия раз и навсегда разделывается с «метафизическими» проблемами, касающимися коренных вопросов мировоззрения, и оставляет за собой лишь одну область — логику.
В передовой статье первого номера журнала «Erkenntnis», в котором был оповещен «новый курс» в философии, М. Шлик доказывал, что бесконечные споры между философскими системами в прошлом были основаны на недоразумении. Это объяснялось тем, что философы якобы занимались неразрешимыми проблемами, а именно: вопросами об отношении мышления к бытию, о том, что первично и что вторично, о сущности природы, о ее материальности или идеальности, о наиболее общих законах бытия и познания, о методе познания и т. д. Все эти проблемы автор объявлял «метафизикой». Старые философы, занимаясь этими вопросами, и не подозревали, что пытаться решать их — это напрасная трата времени. Развитие философии якобы привело к выводу о том, что только логика есть философия. Она — средоточие философии, средство преодоления тысячелетних споров и борьбы в философии.
Трудно возразить против высокой оценки значения логики. Она действительно является одной из важнейших сторон и составных частей философской науки, хотя философия не сводится только к ней. Логика — научная логика — действительно важна для решения вопросов, служащих предметом борьбы различных философских систем. Но не это имеют в виду логические позитивисты, заявляющие, что одна логика достойна внимания философии. Логика превозносится ими как средство ликвидации философии и философских вопросов. Оказывается, будто логика убедительно доказывает тщетность всяких попыток решать перечисленные выше «метафизические» вопросы. Она якобы доказывает «невыразимость» этих вопросов, как бы они ни решались — с материалистических или идеалистических позиций.
Об этом же говорится в другой программной статье, журнала «Erkennttiis». Мы имеем в виду статью Р. Карнапа «Старая и новая логика». Впоследствии этот автор выпустил книгу «Логический синтаксис языка», в которой он разработал и обосновал идею о том, что философию следует заменить логикой, понимаемой как синтаксис языка науки: «на место традиционной философии, — заявляет Карнап, — нужно поставить строго научную дисциплину, именно логику науки, т. е. синтаксис научного языка»(4).
В действительности логика возникла из потребности познания объективного мира. Она играет огромную роль как самостоятельное философское учение, вооружающее науку законами мышления, познания. Логические же позитивисты стремятся обескровить логическую науку, подчинить ее одной цели — анализу предложений эмпирических наук с целью выяснения их логической «правомочности», допустимости. Логика, по их утверждению, должна «прояснять» предложения наук, учить, как правильно их понимать. Она становится простым привеском к эмпирическим наукам. Если ученый — физик, биолог, социолог и т. п. — высказывает какое-нибудь предложение, то логик должен выяснить, правильно ли высказано данное предложение, в верной ли логической форме оно выражено.
«Не существует философии как теории, как системы собственных положений рядом с положениями науки,— писал Карнап. — Философия означает не что иное, как: прояснить положения и понятия науки путем логического анализа. Орудием этого является новая логика»(5).
Познание — этот великий и сложный акт осмысливания, отражения действительности, природы, реального мира — низводится «новой логикой» к вопросу о «высказываемости», «выразимости» тех или иных положений. «Вопросы о значении и границах познания,— писал Шлик, — исчезают. Познаваемо все, что дает себя высказать (выразить), и это все, о чем можно спрашивать»(6).
Несомненно, язык, выражение мыслей в словах, предложениях, с помощью которых мы изображаем действительность, имеют большое значение в процессе человеческого познания. «Нет на свете мук сильнее муки слова» — эти слова русского поэта хорошо передают, как трудно выразить ту или иную идею, мысль» изобразить действительность в точных словах, предложениях, образах и т. п. Неточный язык, фальшивые, путаные предложения служат препятствием на пути сознания. Это значение языка подчеркивали и домарксистские философы. Марксизм рассматривает язык как непосредственную действительность мысли, как природную материю мышления. Наряду с трудом членораздельная речь была тем стимулом, под влиянием которого формировался и развивался человеческий мозг. Учение И. П. Павлова о роли второй сигнальной системы в развитии мышления находится в полном соответствии с марксистскими представлениями о процессе становления человека, его отличии от животного, значении языка для образования абстрактных понятий и т.д. В. И. Ленин - считал, что одним из важнейших компонентов теории познания должно быть обобщение истории языка, поскольку мысль неразрывно связана с языком и вся эволюция человеческого познания, закономерности его развития нашли свое отражение в эволюции языка.
Вследствие этого марксизм нисколько не отрицает необходимости семантического анализа понятий, слов, терминов в целях достижения максимально точного языкового выражения мыслей. Когда логические позитивисты говорят, что в повседневном языке часто бывает, что одни и те же слова обозначают различный смысл или, наоборот, разные слова обозначают одно и то же содержание, что это порождает путаницу мешающую достижению истины, то против этого нельзя возражать. Одно из важных достижений математической логики состоит в том, что она уточнила целый ряд терминов, играющих важную роль в логическом анализе, таких как «есть», «или», «и» и т.д. Перевод с одного языка на другой, выполняемый электронными вычислительными машинами, также делает важной задачу семантического анализа слов.
Однако при этом было бы неправильно гипертрофировать - значение и роль языка, языковых предложений в познании. Язык, предложения есть важное средство, орудие, при помощи которых мы исследуем и познаем реальные вещи и явления, но истинность знания зависит преимущественно не от языка, а, напротив, предложения лишь постольку точны и удачны, поскольку они правильно выражают наши понятия о вещах. При этом между вещами и предложениями нет непосредственной связи. В процессе познания возникают определенные ощущения, восприятия, представления, понятия о вещах; а предложения выражают эти последние. Следовательно, сами предложения обусловлены нашими взглядами на природу вещей. Это значит, что отношение между мыслью и языком должно рассматриваться как отношение между содержанием и формой. Вне формы не существует содержания, в данном случае — вне языка нет и не может быть мысли, но языковое выражение, несмотря на все его огромное значение, все же лишь форма, зависящая от содержания, определяемая содержанием, т. е. мыслью, тем, что она означает.
Дело, однако, не только в порочности сведения логики к анализу языка. Сам по себе логический анализ языка» как было сказано, вполне закономерен, если не абсолютизировать его значение. Но неопозитивисты делают логику оружием такого анализа предложений науки, который должен доказать их «псевдообъективный» характер, т. е. лишить их объективного содержания. В этом суть «поворота» в философии, предпринятого «новыми логиками». Они полагают, что тем самым наука и философия освобождаются от «метафизики», вернее, от того, что они называют метафизикой, т. е. от решения общих вопросов мировоззрения, от которых не могут быть свободны ни специальные науки, ни логика, ни философия в целом.
Логические позитивисты утверждают, что наша слова, предложения, символы не могут быть: отражением реального, существующего вне нашего сознания мира. «Новая логика» стоит на страже этого принципа, подобно мифологическому Аргусу, неусыпно следя за чистотой» философии.
Исходя из «логического анализа», неопозитивисты считают, что, какой бы кардинальный вопрос философии они ни взяли, он легко решается при помощи чудодейственной машины «логического анализа». Например, спорят; идеалист или позитивист с материалистом, с «реалистом», как выражается Карнап, по вопросу: что такое вещь? Первый утверждает, что вещь есть комплекс чувственных данных, второй, доказывает, что она есть совокупность атомов. В этот спор вмешивается «новый логик» и заявляет, что спор этот бесполезен, что он может длиться бесконечно, ибо спорящие - стороны, употребляя «содержательный» язык, одинаково, заблуждаются: "Спор между позитивизмом и реализмом, — говорит Карнап,— есть праздный спор о мнимом тезисе, основывающийся на применении содержательного языка»(7). Стоит-де проанализировать их речь с точки зрения ее формы, и тогда легко примирить эти два кажущихся противоположными тезиса.
Или спор идет о том, является наше познание априорным или эмпирическим. И в данном случае спор якобы основан на злоупотреблении «содержательным» языком. Когда мы говорим: «Каждый цвет имеет три компонента: цветной тон, насыщенность, яркость», то вследствие применения такого предметного, содержательного языка можно спорить, априорно ли познание или оно эмпирично. Проблема эта исчезнет, если мы скажем: «Каждое выражение цвета состоит из трех выразительных частей: выражения цветного тона, выражения насыщенности и выражения яркости» (8). Здесь уже речь идет лишь о выражении, о предложении и потому-де бессмысленным становится сам вопрос: априорно познание или эмпирично.
Наконец, еще один пример. Решается вопрос о соотношении психического и физического процессов в центральной нервной системе. Какова связь между этими процессами? Есть ли это связь, как выражается Карнап, чисто функциональная или эти процессы действительно связаны между собой, так что без физических нет и психических процессов? Представители материалистической и идеалистической физиологии дают противоположные ответы на эти вопросы.
Как же отвечает «новая логика» на них? «При употреблении формального языка, — пишет Карнап по этому поводу, — становится ясным, что речь идет лишь об отношении между двумя языками — психологическом и физическом; именно, равнозначны ли эти два параллельных предложения всегда или в известных случаях. ..»(9).
Так расправляются «новые логики» с важнейшими проблемами философии. Но проблемы эти не могут исчезнуть оттого, что их теми или иными приемами пытаются снять. Оттого, что я употребляю иной оборот речи, угодный логическим позитивистам, не исчезнут «проклятые вопросы» о том, что же такое веши, предметы. Есть ли они комплексы человеческих ощущений или они реально существуют; физическое ли тело первично и определяет психическое, «душу» или наоборот; извлекаем мы наши знания из самих себя, из тайников разума или из природы, объективного мира при помощи чувственного опыта и разума; что такое наука — картина природы или «свободная конструкция» нашего ума и т. д. и т. д.
«Новая логика» заявляет, что на эти вопросы невозможно ответить, что это затемняющие категории прежних эпох философии. «Метафизическая философия,— говорит Карнап, — хочет выйти за рамки эмпирико-научных вопросов и поставить вопросы о сущности предметов. Мы считаем эти вопросы псевдовопросами». Конечно, можно объявить вопросы о сущности предметов «псевдовопросами»(10). Но наука, научное познание невозможны без стремления к постижению сущности вещей. Весь смысл научного познания в том, чтобы за эмпирически схватываемыми явлениями и фактами обнаружить их сущность, причины, законы, в противном случае наука была бы бесполезным занятием, она не помогала бы овладевать силами природы и ставить их на службу человеку. И потому она требует от философии, от логики прямого ответа на так называемые метафизические вопросы, а не «иносказаний».
Брось свои иносказанья
И гипотезы пустые!
На проклятые вопросы,
Дай ответы нам прямые.
«Новая логика», однако, предпочитает иносказания. Но эти иносказания сами представляют собой не что иное, как род метафизики, только метафизики уже настоящей, без кавычек, идеалистической. От мнимой «метафизики», выражаясь языком «новой логики», т. е. от решения коренных вопросов мировоззрения, принципиальных вопросов бытия и познания, невозможно освободиться, как невозможно, по выражению Эйнштейна, дыхание в вакууме. И хотя логические позитивисты пытаются отмахнуться от них, но они все же вынуждены отвечать на эти вопросы. В их «новой логике» на каждом шагу мы наталкиваемся на идеалистическую метафизику, на определенный, именно идеалистический, подход к познанию, к бытию, ко всем процессам и явлениям.
Действительно, что значит утверждение о принципиальной невозможности не только решить, но и ставить вопрос о том, что такое вещь — комплекс наших ощущений или совокупность реальных, существующих независимо от нас атомов? Это лишь трусливая увертка, прикрывающая идеалистическое решение основного вопроса философии. Ибо, если я не могу твердо и уверенно сказать, что вещь существует независимо от моих ощущений, что она — не мои ощущения, а лишь отражается в этих последних, то этим самым я стою по сути на позициях отрицания реального мира. И от этого вывода нисколько не спасает положение о том, что мы-де не можем утверждать и противоположное, т.е. что вещь есть комплекс ощущений. Это положение опровергнуто всем опытом человечества, его практической деятельностью по преобразованию природы, каждым шагом науки вперёд. И когда представители «новой логики» заявляют, что вопрос о том, есть ли вещь комплекс ощущений, якобы логически неразрешим, то они идут против науки и самим сомнением своим поддерживают антинаучное решение этого вопроса.
Или что значит утверждение логических позитивистов о том, что их логика не нуждается в «метафизике», что всем своим существом она направлена против «метафизики»? Такой логики; которая бы так или иначе не решала вопросы о сущности познания, об отношении наших понятий и суждений к действительности и т. д., не было и нет. Да и «новая логика» отвечает на них, решает их на определенной «метафизической базе. Разве ее положение о том что логические формы мышлений произвольны, независимы от действительности, что также произволен выбор исходных аксиоматических принципов, на которых основан весь логический процесс познания, — разве это не идеалистический подход к познанию, разве он не ориентирует науку на идеалистическую «метафизику»?
Логический позитивист Г. Фейгль в статье «Философия науки логического эмпиризма» (1954 г.) пытается более «зрело» формулировать некоторые важные принципы теории познания и логики. Он заявляет, что за четверть века логический эмпиризм во многом изменился, что он отказался от увлечений юности, стал «более логическим», признает некоторые «законные притязания рационализма», которые раньше отрицал, стал «более эмпирическим» в том смысле, что он уже не исключает онтологических и космологических теорий, не согласующихся с классическим позитивизмом.
Вполне возможно, что логический позитивизм переживает какую-то эволюцию, хотя тончайшие нюансы этих изменений важны, скорее для его внутренней летописи, и едва ли имеют широкий философский интерес, ибо они не меняют сущности его концепции. Можно взять одну; из позднейших работ Карнапа, например его статью. «Эмпиризм, семантика и онтология», опубликованную в 1950 г. Эта статья позднее была дана в качестве приложения к книге Карнапа «Значение и необходимость». Книга эта выражает новый, семантический, этап в развитии логического позитивизма в отличие от первого — логико-синтаксического, Здесь на первый план выдвигается проблема значения, смысла предложений, развитие нового метода семантического анализа значения языковых выражений (11). В нашу задачу не входит ни оценка, ни критический анализ этой книги в целом. Нельзя не разделять мнения ее автора о том, что «для специальной цели развития логики построение и семантическое исследование языковых систем имеет большое значение»(12). Нас интересует философская основа его подхода к проблеме значения языковых выражений. Казалось бы, выдвижение на первый план значения, смысла предложений должно было бы привести к, отказу от того невероятного формализма, который Карнап вместе с другими неопозитивистами отстаивал в «синтаксический» период развития неопозитивизма. Конечно, когда он исследует техническую сторону метода семантического анализа, то он вынужден оперировать реальными значениями слов и предложений, отражающими объективное содержание явлений, тут уже дело конкретной оценки, насколько предлагаемые им способы семантического анализа плодотворны или неплодотворны для науки. Но как только Карнап начинает рассматривать философские вопросы логики, немедленно всплывает на поверхность вся муть идеализма и становится ясным, что в этом отношении никаких изменений на новом этапе не произошло.
Для характеристики философской сущности метода семантического анализа очень важна статья Карнапа «Эмпиризм, семантика и онтология». В этой статье ставится вопрос о так называемых абстрактных сущностях, т. е. о допустимости или недопустимости абстракций в науке. Как указывает сам Карнап, «проблема абстрактных объектов снова встала в связи с семантикой, теорией значения и истины»(13). Здесь действительно налицо несколько более благосклонное отношение к абстракциям по сравнению с его ранними взглядами. Но его поддержка научных абстракций чисто призрачная. Вопрос ставится так: означает ли семантический анализ значения языковых выражений, что он предполагает существование «внеязыковых объектов»? Пока в качестве объектов (десигнатов, по терминологии Карнапа) берутся такие вещи или события, как «город Чикаго» или «смерть Цезаря», сомнений никаких нет (как увидим дальше, признание реальности подобных явлений имеет также субъективно-идеалистический смысл). Но как быть с «абстрактами», т. е. с тем, с чем преимущественно имеет дело наука, ибо последняя невозможна без мышления понятиями, законами, выражающими сущность явлений. Одни полагают, рассуждает Карнап, что семантический анализ значения языковых выражений ведет к признанию реальности объектов, обозначаемых ими, другие восстают против этого на том основании, что это нарушает основные принципы эмпиризма и ведет «назад к метафизической онтологии платоновского типа» (14).
Что же думает на этот счет сам Карнап? Какой смысл он придает семантическому анализу значения языковых выражений? Всю проблему значения слов он сводит к языку как первичному фактору. Существование или несуществование объекта, с его точки зрения, всецело зависит от применяемого нами языка и правил его построения. Прежде чем рассуждать о вещах, следует построить «языковый каркас»(15). После этого нужно различать два вида вопросов о существовании объектов: «внутренние» и «внешние» вопросы. Первый вид вопросов относится к существованию объектов в построенном нами языковом каркасе. Внешние же вопросы касаются существования объектов вне и независимо от языкового каркаса, т. е. от сознания.
Если мы принимаем «вещный язык», т. е. построим соответствующий языковый каркас, где выражения обозначают вещи и события, с которыми человек повседневно имеет дело, то мы можем признавать реальность вещей, тем более что эти признания эмпирически можно проверить. Но реальность эта чисто позитивистская. «Признать что-либо реальной вещью или событием,— утверждает Карнап, — значит суметь включить эту вещь в систему вещей... в соответствии с правилами каркаса»(16). Таким образом, вещи реальны лишь постольку, поскольку существует соответствующий — в данном случае «вещный» — языковый каркас, Вне этого вообще бессмысленно ставить «внутренний вопрос» о реальности вещей. «Принять мир вещей, — говорит он,— значит лишь принять определенную форму языка, другими словами, принять правила образования предложений и проверки, принятия или отвержения их»(17).
Так же обстоит дело с «внутренними вопросами», касающимися абстрактных объектов: так, например, «слово «красный» обозначает свойство вещей», «слово «пять» обозначает свойство чисел» и т. п. «Таким образом, — заключает Карнап, — вопрос о допустимости объектов определенного типа или абстрактных объектов вообще как десигнатов сводится к вопросу о приемлемости языкового каркаса для этих объектов(18). В соответствии с этим логически истинным он считает лишь то, что соответствует правилам языковых выражений.
«Внешние» же вопросы — это философские вопросы, касающиеся существования или реальности объектов, и их Карнап категорически отвергает как метафизические псевдовопросы(19). Многие философы, заявляет Карнап, рассматривают такого рода вопросы как онтологические, которые должны быть поставлены до построения языкового каркаса. На самом же деле введение новых способов языка не нуждается ни в каком утверждении реальности явлений. Одним словом, если бы Библия писалась сейчас заново, то, следуя философским принципам логического позитивизма, нужно было бы сказать: «Сначала бог создал язык», а затем землю, светило и все остальное.
Следовательно, вопрос о значении слов и предложений, ставший центральным на новом семантическом этапе развития логического позитивизма, целиком сводится к языку, который берется изолированно от действительного его объективного содержания. Кратко можно так резюмировать точку зрения Карнапа: когда мы производим семантический анализ значения языковых абстрактных выражений, то вовсе не имеется в виду, что за абстракциями стоит какая-то объективная реальность; нет, это лишь наш произвольный язык, наша произвольная конструкция. Карнап подчеркивает, что общий принцип, который связывает все развитие «новой логики», начиная с периода «Венского кружка» и кончая сегодняшним днем, состоит в том, что «внешние вопросы», т. е. вопросы о том, существует ли мир или не существует, признаются непознаваемыми.
Где же тогда эволюция логического эмпиризма, приведшая его из стадии юности в стадию зрелости? Как на, первой, так и на новой стадии мир, по воззрениям логических позитивистов, зависит от структуры наших предложений. По-прежнему вопрос о реальности мира ставится в зависимость от лингвистических форм, принимаемых нами, т. е. от субъекта, вследствие чего логика выглядит как отражение в кривом зеркале.
Трудно понять поэтому, как можно назвать логически эмпиризм с его принижением разума, с неверием в способность человеческого познания проникнуть в сущность природы «новым просвещением», как об этом пишет Г. Фейгль в упомянутой выше статье. Он даже связывает это «новое просвещение» со старым просвещением, с энциклопедистами XVIII в. Но просветители XVIII в. в своем большинстве твердо были убеждены в существовании внешнего мира, независимого от сознания. Цель познания они видели в том, чтобы понять его объективные законы. Они были представителями той мнимо «метафизической» философии, которую так третируют современные ниспровергатели философии, их вера в человеческий разум не знала границ. Разве можно сравнивать действительно великое просвещение XVIII в. и философию «логического анализа», которая свою главную задачу видит в том, чтобы, как выразился Витгенштейн, ограничить, мыслимое и тем самым ограничить и немыслимое, причем в «немыслимое» попадает вся объективно существующая природа, ее законы!
Не «новое просвещение», а замаскированный идеализм—только так можно охарактеризовать это одно из господствующих в современной буржуазной философии течений. Это трусливый идеализм, потому что, будучи по всем своим принципам идеализмом, логический позитивизм не осмеливается признаться в этом, изображает себя стоящим над борющимися лагерями в философии.
На отмеченной выше характерной черте «новой логики» лежит печать времени, переживаемой исторической эпохи. Весь ее пафос против «метафизики», уродливое сочетание логики с позитивизмом, ее «реализм», боязнь открыто назвать свои взгляды идеалистическими и т.п. — все это имеет глубокие корни в современных исторических условиях развития буржуазного общества и науки.
В наше время, в период невероятно быстрого развития науки и покорения сил природы, в век раскрепощения атомной энергии и создания искусственных спутников Земли и Солнца, очень трудно отстаивать философию, утверждающую, что в основе природы лежит какая-нибудь идея — абсолютная или неабсолютная, что мир в своей сущности идеален, и т. д. Это можно было утверждать в прошлые эпохи, даже в XIX в.; когда карта человеческих знаний была еще полна «белых пятен». Сейчас это невозможно, теперь даже папа римский обосновывает веру в бога при помощи квантовой механики. Но идеализм не может, разумеется, признать и материалистическую точку зрения, хотя материалистическое решение этих вопросов вытекает из всех достижений современной науки. Значительно легче и проще объявить все эти вопросы «псевдовопросами», т. е. «метафизикой».
Отсюда и проистекает весь пафос борьбы многих современных идеалистических течений против «метафизических» проблем, т. е. против принципиальных проблем мировоззрения: Решать материалистически эти проблемы идеалисты не могут и не хотят, решать их открыто идеалистически — значит вступить в конфликт с наукой, поэтому лучше объявить их вне закона, как мнимые, выдуманные на основе неправильного применения лингвистических форм. Это также идеалистическое решение, но трусливое, завуалированное.
Этим объясняется также и мнимый «реализм» и даже «сверхкритический реализм», который приписывают своим взглядам и концепциям многие современные идеалисты. Слова «реализм», «эмпиризм», «позитивизм» должны свидетельствовать о якобы неразрывной связи с действительностью и быть выражением враждебности «метафизическим» спекуляциям. Действительная сущность подобного «реализма» хорошо видна из разъяснений, которые дал еще Д. Юм в книге «Исследование человеческого разумения» два с лишним столетия назад, Как и современные эмпирики, Юм полагал, что отвлеченные идеи являются мнимыми (современные идеалисты называют их псевдоидеями или псевдовопросами), если невозможно сопоставить их с впечатлениями, которые их породили' (современные идеалисты говорят: если невозможно найти им соответствующего референта).
Так как идеалистическую философию сейчас трудно отстаивать в открытой форме, то она протаскивается другими средствами — при помощи гносеологии и логики. Это даже удобно делать, ибо сама наука, прогресс научных знаний выдвигает вопросы теории познания и логики на передний план. Но развитие науки требует строго научных логических обобщений. Никакая наука не может обойтись без философского, логического базиса, особенно в наше время, когда невиданно быстрое развитие знаний, ломка одних взглядов и замена их другими, бесконечное углубление в сущность явлений могут быть осмыслены и осознаны лишь в свете объективных законов познания, объективной логики движения научной мысли.
Путь, по которому идут логические позитивисты, не только не способствует выяснению этих законов познания, но представляет собою попытку ниспровергнуть их, стремление лишить науку руководства со стороны философии при решении ею конкретных проблем. Что же касается самой логики, то, как мы пытались показать, неопозитивистская трактовка сущности этой науки, ее цели и назначения служит не укреплению ее позиций в науке, не возвышению ее роли как учения о познании, а прямо противоположным задачам. Действительный смысл и назначение логики иные. К выяснению этого вопроса мы сейчас и перейдем.
Что такое логика. Отношение логики к объективной действительности
Логику издавна принято определять как науку о формах и законах мышления(21). И это определение в общем правильно, оно верно выражает сущность и специфические цели, задачи этой науки, ее отличие от других наук. Логика очень рано выделилась в самостоятельную область исследования, и как наука она древнее многих других наук.
Древнее происхождение логики — свидетельство не только солидности «стажа» этой науки, но и ее значения, необходимости для всякой другой науки, для познания, мышления вообще. Чем больше человек выделялся из мира животных и овладевал силами природы, познавал ее все глубже и глубже, тем больше он обращал внимания на само мышление и его законы. Мышление, познание — сложнейший процесс, который можно попять лишь в результате специального изучения и исследования. Мышление такая же самостоятельная область, исследования, как и любая область материального мира, изучаемая специальными науками — физикой, химией, биологией, математикой и т. п. Специфическая задача логики—исследовать мышление, формы, которые оно принимает в процессе своего движения, законы мышления—ставит ее в особое положение. Всякая наука есть процесс мышления, познания. Человек не может существовать» не познавая окружающий его мир. Отношение человека к действительности, его практическое овладение ею преломляется через мышление, отражается в нем. Этим объясняется тот факт, что логика как наука о мышлении и законах мышления возникла и стала разрабатываться на сравнительно ранней ступени развития науки. Но было бы нелепостью на этом основании полагать, что логика предваряет все науки и мышление вообще.
Лейбниц остроумно высмеивал тех, кто думает, что до изучения логики человек не способен был мыслить. Это, по его словам, значило бы слишком принижать природу и предполагать, что человек — двуногая тварь, которую Аристотель превратил в разумное существо. Не менее был прав и Гегель, когда говорил, что, для того чтобы правильно мыслить, не обязательно знать логику, как не нужно знать физиологию пищеварения, чтобы научиться принимать пищу. Человек научается мыслить прежде всего под воздействием природы, частью и «венцом» которой он является. Если бы в своих мыслях человек не отражал правильно природу, он не мог бы существовать. Если бы в своих взаимоотношениях люди не мыслили логически правильно, они не понимали бы друг друга. Природа была первым «учебником логики», логического мышления человека. Она и в настоящее время играет эту роль, поскольку сознательное изучение и исследование познания и логических форм мышления невозможно без постоянного обращения к природе, ибо мышление есть отражение природы.
Сказанное не умаляет роли логики для мышления, ее значения как науки о правильном и истинном мышлении. Тот же Лейбниц указывал, что мышление без науки о сущности мышления и его законах было бы подобно счету на пальцах. Знание того, как совершается процесс мышления, каковы его формы и законы, какими способами необходимо мыслить, как строить познание, чтобы верно объяснить окружающую нас действительность, имеет первостепенное значение для сознательной деятельности человеческого мышления.
Для того чтобы возникла логика как наука о мышлении, необходим был определенный уровень человеческого мышления, нужен был значительный опыт познания природы. С первых своих шагов логика разрабатывалась на основе этого опыта как обобщение процесса мышления и познания различных областей реального мира. Без этого опыта познания невозможна логика как, учение о законах и формах мышления. В этом смысле логика есть итог и обобщение развития познания.
В то же время древнее происхождение логики свидетельствует о том, что само познание природы конкретными науками находится в тесной зависимости от понимания того, что такое познание, мышление, какова структура мысли, каковы ее составные элементы, принципы и правила соединения, связи этих элементов мысли, законы движения мысли и т. д. Сократ называл искусство мышления повивальным искусством, а процесс рождения знаний уподоблял мукам родов. Этим Он правильно подчёркивал сложность процесса мышления, необходимость его изучения, для того чтобы облегчить рождение мыслей. Логика и возникла как наука, исследующая мышление и его законы с целью помочь человеческому разуму познавать силы природы ради их подчинения интересам людей.
Как ни отличаются науки друг от друга, какими бы специфическими областями они ни занимались, все они имеют нечто общее. Этим общим является то, что все науки суть познание. Изучаем ли мы явления неорганической или органической природы, крупные небесные тела или мельчайшие частицы материи, жизнь растений и животных или жизнь человеческого общества — всегда изучение, исследование протекает в каких-то общих для всякого познания формах, и подчинено каким-то общим законам, нарушать которые нельзя. Даже рассуждения о вещах, с которыми мы повседневно сталкиваемся, невозможны вне соблюдения общих для всякого мышления элементарных правил и принципов, согласно которым оно строится. Когда я хочу что-либо сказать о данной вещи, то я это делаю в определенной логической форме. Например, говоря: «Эта вещь есть чернильница», мы высказываем мысль, состоящую из определенных элементов, которые связаны между собой определенной структурой. В логике эта форма мысли называется суждением. Все, что мы ни говорим о вещах, явлениях или событиях, мы выражаем при помощи суждений.
Если суждения состоят из простых элементов мысли, то более сложные высказывания составляются из ряда суждения. Между суждениями имеются определенные отношения, вне учета которых нельзя правильно строить свои высказывания, делать верные выводы, приходить к правильному заключению. Когда я рассуждаю: «А больше В, В больше С, следовательно, А больше С», то я пользуюсь опять-таки определенной логической формой мышления, называемой умозаключением. В данном умозаключении существуют определенные отношения между несколькими суждениями. Вывод, который я делаю из первых двух суждений; «следовательно, А больше С», — не произволен, а закономерен, обязателен. Закономерность моего вывода, его принудительность имеет твердые основания, что придает логике всеобщее для всякого познания значение. Но основания эти вовсе не те, на которые указывает современная неопозитивистская логика, заявляющая, что существует лишь одна логическая необходимость, что она определяется структурой самих предложений, слов, знаков и не имеет никакого отношения к действительности.
Таким образом, любая мысль, процесс всякого мышления осуществляется в определенных логических формах, по определенным законам. В каждой отдельной науке процесс мышления, познания имеет свои особенности, свои способы, которые могут считаться «особенными», конкретными способами отображения мыслью явлений. Логика есть наука о всеобщем способе мышления и познания, в котором, как правильно указывал Гегель; «все особенные способы сняты и завернуты»(22).
Один из современных представителей так называемой логики отношений Ш. Серрюс пишет о сущности логической науки: «Самое большое, что может сделать логик, — это кодифицировать процессы, спонтанно использованные учеными и открытые ими»(23).
В этих словах верно то, что логика исследует процессы познания в том виде, как они реализуются в конкретных науках, и делает из этого выводы, касающиеся познания вообще. Но если бы логика ограничивалась этой задачей, то она была бы лишь описанием форм мышления, и ее значение как логического фундамента наук и научного познания было бы чрезвычайно ограниченным. В таком подходе к логике как науке выражено непонимание того, что через анализ форм мышления логика имеет дело с общими закономерностями объективной действительности, закономерностями самих вещей и явлений и лишь постольку ее принципы и законы имеют всеобщее значение для научного познания.
Конечно, логика исследует мыслительные процессы, которые непосредственно не относятся к самим вещам и их свойствам. Например, она исследует процесс движения мысли от явления к сущности, от внешнего к внутреннему или процесс движения от относительных истин к абсолютной истине и т. д. (в данном случае имеются в виду проблемы диалектической логики). Но и эти «чисто» мыслительные процессы можно понять лишь в неразрывной связи с задачей отражения реального мира. Объективная действительность существующая независимо от сознания, и в этом случае составляет основу логики, логического движения мысли.
Почему так важно выяснить эту сторону или, вернее сказать, суть логики? Потому что, только поняв истинное взаимоотношение между логическими формами и законами мышления, с одной стороны, и объективными законами реального мира — с другой, только поняв, что первые есть отражение и выражение вторых, можно в полной мере выяснить сущность и значение логики как науки. Вся мистификация логики, предпринятая современными идеалистами (продолжающими мистификацию ее старой идеалистической философией), принижение ее истинной роли, сведение к «логическому анализу» языка науки проистекают именно из извращенного представления этого коренного, главного вопроса логической науки.
В марксистской литературе этот вопрос достаточно исследован, и нет нужды на нем подробно останавливаться. Для современного материалиста (это понимали, хотя и в ограниченной, метафизически-созерцательной форме, и старые, домарксовские материалисты) ясно, что логические формы, категории, законы мышления представляют собой отражение реального мира, а не произвольно создаваемые человеческим умом пособия, позволяющие упорядочивать действительность. В. И. Ленин со всей определенностью выразил эту природу логических форм: «Объективизм: категории мышления не пособие человека, а выражение закономерности природы и человека...»(24)
Признание того, что логика мышления есть отражение объективной логики природы, кладет вoдopaздeл между научной и антинаучной, идеалистической логикой. Для последней логика, как и познание вообще служит разделению реального, объективного мира и мышления человека. Формы мышления для нее — это субъективный мир, в котором нет ни грана объективного содержания, почерпнутого из реального мира. Из такого представления о сути познания, форм мышления идеалисты даже - пытаются вывести положение о существовании «высшего» типа мышления, даже целого мировоззрения. К сожалению такого рода заблуждения разделяют и некоторые крупные ученые, вносящие большой вклад в развитие конкретных наук.
Одну из таких попыток сделал В. Гейзенберг в книге «Картина природы с точки зрения современной физики»(25). В этой книге он выделяет тип мышления, свойственный якобы «западному миру» в отличие от типа: мышления «восточного мира». Отличие это состоит в том, что первый-де ставит духовное выше материального и истоком духовного считает не материальное, а нечто другое, что именно — неизвестно. Прародителями указанного «западного» образа мышления он считает античных философов-просветителей.
Когда для доказательства этого Гейзенберг ссылается на Платона, это еще можно понять, ибо Платон был идеалистом. Но когда в качестве сторонников такого «образа мышления» он называет Левкиппа, Демокрита и античных мыслителей вообще, то это не что иное, как вольное или невольное искажение фактов. Утверждать, подобно Гейзенбергу, что Демокрит представлял себе атомы вроде букв для обозначения явлений (очевидно, в кантовском смысле), но не объективного мира, — значит выдавать желаемое за сущее.
Для многих, если не для большинства, античных мыслителей понимание познания, природы логических форм мышления как отражения реального мира было само собой разумеющимся. Это очень важно отметить, так как в античной философии, как и в древней философии вообще» находятся истоки, начало развития логической науки. Конечно, в античной философии были Сократ и Платон, были Демокрит и Гераклит, т. е. уже здесь шла борьба двух основных враждебных направлений в философии. Тогда как Платон трактовал познание идеалистически, считая тело могилой души, Левкипп и Демокрит, по свидетельству Аристотеля, «напротив, в своем изучении вселенной следовали наилучшему методу: исходить лишь из того, что имеется налицо в самой природе, [такой], как она есть [в действительности]»(26). Едва ли тут есть что-нибудь от того «западного» образа мышления, о котором говорит В. Гейзенберг и которому он сам не следует в своих специальных работах по физике.
Слова Аристотеля о «наилучшем методе» Демокрита дают оценку и его собственных взглядов, на этот вопрос. Основоположник логической науки исследовал формы и законы мышления как отражение реальных объективных отношений самих вещей.
Для доказательства того, что категории мышления, понятия, суждения, умозаключения он понимал материалистически, можно привести его собственные высказывания. «Понятие, — пишет он, — ни в коем случае не является причиною существования вещи, но вещь представляется некоторым образом причиной истинности [соответственного] понятия...»(27) При этом категории, которых он насчитывал десять, он считал как «родами высказываний», так и основными родами бытия. О суждениях он говорил, что «прав тот, кто считает разделенное (т. е. в объективной действительности разделенное.—М. Р.) — разделенным и соединенное — соединенным, а в заблуждении — тот, мнение которого противоположно действительным обстоятельствам»(28).
Современная идеалистическая логика ведет атаку против логики Аристотеля, против ее материалистического, «субстанционального» содержания. Например, упоминавшийся выше Ш. Серрюс критикует логику Аристотеля за ее «онтологический» и «метафизический» характер. Он правильно указывает, что, по Аристотелю, «формы познания должны быть точными представлениями объективных форм», что он всегда ставит «проблему адекватности», т. е. соответствия форм мышления формам реальности, бытия. Серрюс сокрушается по поводу того, что у Аристотеля логика «погружена в онтологию как в присущую ей среду; она питается от нее, но сама не создает ее»(29). Он даже называет ее «материальной логикой» и решительно отвергает ее «субстанционалистическнй» характер, так как полагает, что невозможно называть одну вещь субъектом, другую атрибутом.
Очень любопытна общая оценка аристотелевской логики, данная Серрюсом: «Логические операции (по Аристотелю. — М. Р.) определяют, таким образом, методы, которые дают уму возможность ориентировки в онтологическом порядке»(30), т. е. в реальной действительности. Конечно, автор этих строк не согласен с таким пониманием сущности логики, но нельзя не признать, что он дал глубокое определение того, чем в действительности является логика и с чем, естественно, не могут согласиться идеалисты.
В самом деле, что такое «онтологическая» логика в материалистическом смысле этого слова? Это такая логика» которая рассматривает мышление как отражение объективного мира, независимого от какого бы то ни было субъективного или абсолютного (в гегелевском смысле этого слова) сознания, и которая истинность мышления видит в адекватности форм познания и бытия. В свое время это образно выразил Бэкон словами о том, что ответы на вопросы, выдвигаемые наукой, нужно искать «не в кельях человеческого ума», а в самой природе. Стремление же «деонтологизировать» логику, т. е. оторвать ее от объективного содержания, отраженного в ней, есть идеалистически извращенное понимание логики, возводящее стену между формами, законами мышления и объективным миром. Такое толкование ее усматривает истинность мышления не в адекватности форм познания и бытия, а в соответствии мыслей, предложений, знаков друг другу независимо от объективного мира.
Все развитие идеалистической логики и теории познания, начиная с Беркли и Юма и продолженное Кантом, позитивистами XIX в., затем в новейшее время всякого рода неопозитивистами, шло под знаком «деонтологизации» логики. Из этого ряда идеалистической логики нужно исключить Гегеля, у которого дело обстоит сложнее, о чем еще будет речь впереди.
Марксизм обосновал и доказал онтологический (в материалистическом понимании этого слова) характер логики. Продолжая лучшие традиции аристотелевской логики, логики Бэкона и других материалистов XVII в., логических и гносеологических учений материалистов XVIII и XIX вв., марксизм пошел дальше. Он доказал решающую роль практики, практической деятельности человечества в возникновении логических форм мышления. Последние отражают объективный мир, реальные свойства и связи вещей и явлений, но это отражение отливается в определенные формы и законы лишь в процессе практической деятельности людей, преобразующих природу. Если природа была для человека первым «учебником логики», то практика была его первым логическим «самоучителем».
Вот почему марксизм высоко оценивает положение Гегеля, в идеалистической форме выразившего очень глубокую мысль о том, что сами вещи суть умозаключения.
«Все вещи, — писал он, — суть умозаключение, некоторое всеобщее, сомкнутое через особенность с единичностью...»(31) Как идеалист, Гегель считал вещь инобытием понятия, он стоял на позициях тождества бытия и мышления. Поэтому для него реальные отношения вещей и мыслительное умозаключение собственно одно и то же. Все есть понятие, с точки зрения Гегеля, и вследствие этого приведенное выше положение он трактует таким образом, что всеобщая природа понятия придает себе внешнюю реальность через особенность, а последняя смыкается с единичностью, с единичной вещью. Или, наоборот, действительное как единичное через особенное поднимается до всеобщего, т:е. до понятия, и таким образом реализует свое тождество с понятием.
Но в этом мистическом понимании умозаключения как порождения в процессе движения понятия самих, вещей содержится верная мысль о том, что сами вещи это как бы объективное «умозаключение», т.е., что связям вещей присуща независимая от сознания человека реальная логика, которая порождает субъективную логику, в частности умозаключение уже без кавычек.
Действительно, когда мы делаем какое-нибудь умозаключение, например, когда мы из посылок «все металлы электропроводны» и «медь — металл» делаем заключение — «медь электропроводна», то мы этим воспроизводим реальное «умозаключение» вещей, т. е. реальную связь между общим, особенным и единичным. Общее свойство—электропроводность— реально присуще самим металлам, так же как реально существует «особенная» разновидность металла — медь и его не менее реальное свойство — электропроводность. Эта связь между общим, особенным и единичным в самих вещах и находит свое отражение в логической форме умозаключения, источник ее — сама действительность.
Маркс в трудах «К критике политической экономии» и «Капитал» говорил о связи и отношениях производства, распределения, обмена и потребления, а также о связи денег и товара (Д —Т— Д) как, о силлогизме. Конечно, Маркс употреблял это понятие в условном смысле, ибо силлогизм «есть форма мышления, но он указывал, что формы мышления лишь постольку значимы, поскольку они отражают реальные связи вещей, именно последние служат объективной основой того принудительного характера, которым обладают логические законы и формы мышления.
Если мы воспринимаем логические законы как некие аксиомы, то это объясняется не тем, что они априорны, свойственны извечно самому разуму. Это объясняется также не тем, что люди условились, заключили своего рода конвенцию о законах и правилах мышления. Их общезначимость, заставляющая нас считаться с ними, объясняется тем, что они суть верные отражения природы, связей и отношений реальных вещей и явлений.
Практика людей, имеющая дело с этими реальными связями и отношениями вещей, запечатлевается в сознании в форме определенных логических законов и форм мышления. Это и имеет в виду В. И. Ленин, когда замечает: «...Практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики. Фигуры эти имеют прочность предрассудка, аксиоматический характер именно (и только) в силу этого миллиардного повторения»(32).
Здесь мы сталкиваемся с вопросом об органической связи между «метафизикой», как иронически называют позитивисты общее философское учение об объективном мире и его законах, и учением о познании, логикой. Эту связь, как было сказано, неопозитивистские логики всячески дискредитируют. Стремление современных позитивистов ликвидировать философию нисколько не может поколебать ее существование; более того, их атаки против философии служат лишь новым аргументом в пользу необходимости общего философского учения о сущности мира и его законов. Ибо когда, например, Ф. Франк пытается доказать, что научную теорию, скажем, теорию относительности или квантовую механику, можно истолковав в духе любой философии — материализма или спиритуализма, что все попытки поддержать материалистическою или идеалистическую систему в отношении науки XX в. якобы потерпели провал, то фальшь этого рассуждения сразу же бросается в глаза. Науке и человеческой практике, основывающейся на научных знаниях, совсем не безразлично, что представляют собой атомы, электроны, пространство, время и прочие объекты, исследованием которых занимается наука. Являются ли они плодом произвольной конструкции ума или они в действительности существуют независимо от того, каким способом описания или на каком языке мы выражаем их. А ответ на этот вопрос дает и может дать только философия, так как она обобщает данные всех наук и делает свои выводы из анализа этих данных, из анализа всей человеческой практики, на что не способна никакая другая наука. Вот почему любая наука жизненно нуждается в связи с философией, конечно, научной, материалистической философией, составляющей общий теоретический фундамент познания.
Особенно необходима эта связь с философией логике, т. е. учению о познании. Нельзя ни шагу сделать в науке о познании, о мышлении и его законах, не исходя из определенного решения вопросов о том, что такое познание, познанием чего оно является, каково содержание мышления, что представляет собой содержание логических форм, как соотносятся законы мышления, дознания с законами природы и т.п. Все эти вопросы решает философия и логика как часть философии. Большинство философов прошлого не обходило этих вопросов, а давало на них свои ответы. Одни решали эти вопросы идеалистически, другие материалистически. Многовековая борьба двух основных направлений закончилась победой материалистической философии, подтвержденной всем развитием научных знаний, всей практикой человечества.
Сущность материалистического решения указанных исходных вопросов логики может быть сформулирована в нескольких положениях: 1) мышление есть отражение объективно, независимо от сознания существующего мира, и свое содержание оно черпает из этого мира, перерабатывая его в идеальные, мыслительные формы; 2) логические формы - понятия, суждения, умозаключения и, т. п. — представляют собой формы отражения и воспроизведения в человеческом мышлении объективных связей вещей, и вне этих последних они не могут быть поняты; 3) учение о познании вследствие самой природы мышления может быть научно обоснованным лишь при условии исследования процесса познания и его форм в неразрывной связи с объективной логикой самого реального мира.
Из этих коренных положений о природе логики можно и должно выводить и. истинное понятие о ее сущности и задачах. Великая роль логики состоит в том, что, будучи отражением объективных связей и отношений вещей, она дает метод мышления, познания, тот самый метод, который позволяет человеческому уму ориентироваться в реальной действительности. Идеалисты хотят разрушить мост, соединяющий логику и, употребляя понятие старой философии, онтологию — учение о бытии. Но этот мост неразрушим. Сила логики лишь в этом соединении с бытием, с реальным миром.
Поэтому нельзя согласиться с постановкой вопроса о том, что такое логика: «Логика проверки» научных положений, или «логика открытий» в науке. Неправильно усматривать задачу логики только в проверке научных положений и истин, хотя она и выполняет ее. Мы непомерно ограничили и сузили бы- роль даже формальной логики, не говоря уже о диалектической, если бы видели в этом ее главную задачу. Марксистское понимание роли в задач логики глубоко выразил Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге». Отвергая антинаучное представление о логике, имевшееся у Дюринга, Энгельс писал; «О полном непонимании природы диалектики свидетельствует уже тот факт, что г. Дюринг считает ее каким-то инструментом простого доказывания(33), подобно при ограниченном понимании можно было бы подобным инструментом формальную логику элементарную математику. Даже формальная логика представляет прежде всего метод для отыскания новых результатов, для перехода от известного к неизвестному; то же самое, только в гораздо более высоком смысле, представляет собой диалектика, которая к тому же, прорывая узкий горизонт формальной логики, содержит в себе зародыш более широкого мировоззрения» (34).
Таким образом, даже формальную логику, которая не исследует, как будет видно дальше, процесс познания с точки зрения движения мысли от явления к сущности, с точки зрения истории мышления, марксизм отказывается понимать так ограниченно. И действительно, учение формальной логики позволяет отыскивать новые результаты, новые истины, т. е. она выполняет роль метода познания. Что же говорить о диалектической логике, которая представляет логику в более высоком смысле! Когда решается этот общий вопрос, касающийся самого фундамента логики, то, на наш взгляд, неправомерно, как это нередко делается, противопоставлять формальную и диалектическую логику, утверждать, что законы первой применимы только к мышлению, а законы второй — также и к действительности.
Несомненно, между логикой формальной и диалектической существует огромное различие даже тогда, когда мы подчеркиваем некоторые общие принципиальные черты логики как науки о мышлении. Это различие состоит в степени, отвлечения форм мышления от содержания и др., о чем речь будет идти в дальнейшем изложении. Но оно отнюдь не в том, будто сфера применения одной логики — мышление, другой — действительность или будто у одной формы и законы мышления не совпадают с явлениями объективного мира, а у другой совпадают. Когда мы пытаемся с марксистских позиций выяснить сущность и значение логики, то независимо от того, о какой логике идет речь, независимо от глубокого различия логических ступеней мышления необходимо подчеркивать единство форм и законов мышления с объективной действительностью. Только в силу этого единства логика может выполнять и выполняет высокую миссию учения о познании.
Логика как наука есть учение о мышлении и его законах. Мышление и его формы, законы — специфический предмет логики. Именно этим своим предметом она отличается от других наук. Подчеркивая, что логические формы должны изучаться в тесной связи с объективными связями и отношениями вещей, отражением которых они так или иначе являются, мы этим вовсе не хотим утверждать, что логика имеет своей сферой не мышление, а реальный, объективный мир. Но дело в том, что мышление, познание имеет своим содержанием этот реальный мир и вне его невозможно познать ни природу мышления, ни законы его функционирования. Для всякого материалиста не подлежит сомнению указание Маркса о том, что «логическое мышление, это— действительный человек, и логически осознанный мир как таковой —действительный мир...»(35)
Мир логики — это осознанный мышлением в идеальных формах действительный, реальный мир; в этом положении существо логики.
Когда мы оперируем формами и законами мышления, не обращаясь каждый раз к «логике действительности», то мы поступаем так не потому, что последняя исключается из предмета науки логики, а по той причине, что они сверены уже миллиарды раз практикой как формы отражения и познания действительности. Но всякий раз, когда мы хотим проверить истинность своих логических рассуждений, нет более испытанного средства, чем сверить их с объективной логикой вещей. Ибо «субъективная» логика есть мыслительная форма «объективной» логики. Мыслительные формы — это духовные слепки с объективной логики, но переработанные, преобразованные мышлением. Эти, формы имеют субъективную и объективную стороны, и первая не может изучаться вне связи с другой.
В. И. Ленин, стремясь подчеркнуть этот факт, дает следующее определение логики, которое является исходным для правильного понимания ее предмета: «Логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития «всех материальных, природных и духовных вещей», т. е. развития всего конкретного содержания мира и познания его, т. е. итог, сумма, вывод истории познания мира»(36).
Давая такое определение, В. И. Ленин имел в виду диалектическую логику, и было бы ошибочно распространять его на формальную логику. Но мысль, о том, что предмет логического учения - логика мышления находится в единстве с логикой вещей, безусловно относится ко всякой логике.
Таким образом, существует коренное различие между научным, марксистским пониманием сущности и роли логики в познании и тем, как понимают логику и ее задачи современные идеалисты. Сводя задачи логики к выяснению предложений науки, к «логическому анализу» предложений, слов и т. п., неопозитивисты лишают ее главной функции — назначения ее как учения о познании, о законах познания, о способах исследования, позволяющих науке проникать глубже в объективный мир, открывать все новые его стороны и законы. Тем самым современный идеализм порывает с прогрессивными традициями исторического развития логической науки, заключающимися в том, что она создавалась и развивалась как учение о способах, методах мышления, отражения действительности. Аристотель обосновывал свое логическое учение как учение о методе познания мира. Бэкон развивал свою индуктивную логику как метод «истолкования природы». Декарт свою логику изложил в книге под названием «Рассуждение о методе», где он стремился создать способ нахождения истины, с помощью которого люди могли бы «сделаться хозяевами и господами природы»(37). Гегелевская «Наука логики», как известно, представляет собой учение о методе, в котором, хотя и в идеалистически извращенной форме, исследовалась способность человеческого разума мыслить о явлениях соответственно их диалектической природе.
Марксистская философия продолжила эту наиболее ценную традицию в историческом развитии логики, подведя под нее прочные научные основы. В «Старом предисловии к «Анти-Дюрингу». — О диалектике» Энгельс говорит, что диалектика является наиболее важной формой мышления для современного естествознания, он показывает, почему, эта форма мышления выполняет роль метода познания мира. Это, по его словам, объясняется тем, что «только она представляет аналог и тем самым метод объяснения для происходящих в природе процессов развития»(38).
Это — прекрасное объяснение сущности и задач логики, логической науки; поскольку логические формы и законы мышления есть отражение действительности, постольку логика — метод исследования реального мира, метод истинного мышления о нем. Так связаны между собой две стороны вопроса: 1) вопрос о сущности мыслительных форм, исследуемых логикой, и 2) вытекающее из этого понимание цели и назначения логики как науки.
Логика — наука об историческом развитии мышления. Формальная логика, ее место и роль в познании
Мы пытались изложить некоторые общие положения, касающиеся логики как науки, независимо от ступеней, которые она проходит в своем развитии, выразить ее сущность как учения о познании. Логика, подобно любой другой науке, поднимается в процессе исторического развития общества и человеческих знаний с одних ступеней на другие, с низших на высшие. Марксизм отверг претензии различных логических учений на вечную истину. Он рассматривает теоретическое мышление как продукт исторического развития, следовательно, каждая историческая ступень, мышления неизбежно принимает свое определенное содержание и форму. Поэтому, как говорил Энгельс, «наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления»(39).
Стало быть, логика есть наука об историческом развитии человеческого мышления. Это положение дает единственно правильный подход к логике, к пониманию того, какое место занимают и какую роль играют те или иные логические учения. Развитие науки с необходимостью навязывает это понимание всякому, кто объективно пытается разобраться в положении дел. Исторический ход развития человеческих знаний разрушает представления о той или другой теории как раз навсегда данной, застывшей, не способной к развитию. Эвклидова геометрия, казалось, есть та «вечная истина», покой которой ничто не может нарушить. Так это и было в течение двух тысячелетий. Но затем Лобачевский и Эйнштейн доказали ограниченность этой геометрии, очертили ее пределы, границы, за которыми она уже недействительна. То же случилось с ньютоновой механикой, оказавшейся не «вечной истиной», а лишь предельным случаем более широкой и глубже объясняющей законы физического движения науки — квантовой механики. Но и эта последняя на наших глазах претерпевает беспрерывные изменения, двигаясь ко все более и более глубокому охвату действительности.
Логика не исключение из этого закона развития познания; «теория законов мышления,— пишет Энгельс,— не есть вовсе какая-то раз навсегда установленная «вечная истина», как это связывает со словом «логика» филистерская мысль»(40). И дело не только в том, что, например, формальная логика была в течение веков и остается до сих пор ареной борьбы различных взглядов и течений. Она оказалась столь же мало неизменным и «вечным» учением, как и другие науки. Математическая логика имеет огромное значение для дальнейшего развития формальной логики. Можно оспаривать или не оспаривать положение некоторых логиков о том, что старая, формальная логика ныне есть лишь частный случай новой, математической, или символической, логики, но невозможно отрицать значение последней для развития формальной логики.
Поэтому к логике следует подходить исторически, как к развивающейся науке, и только при этом условии можно понять возможности и границы каждой исторически обусловленной формы логического учения. Это позволит правильно подойти и к затянувшимся среди марксистов спорам о соотношении формальной и диалектической логики, установить роль каждой из них.
Как уже было сказано, логика тесно связана с развитием человеческих знаний, с представлениями науки об объективном мире. Поэтому она не может не соответствовать достигнутому в каждую крупную историческую эпоху уровню знаний. Ее развитие необходимо отражает общий исторический ход научных знаний.
Не случаен, например, тот факт, что диалектическая логика возникла после формальной логики, на рубеже XVIII—XIX вв. Правда, элементы диалектического подхода к действительности, а следовательно, и диалектической логики были уже в древней философии. Но они не получили и не могли получить дальнейшего развития. Они были забыты в течение многих веков, в то время как формальная логика, разработанная также в древности, приобрела широчайшую известность и служила основой, фундаментом логической науки на протяжении ряда столетий. Когда мы говорим о том, что диалектическая логика исторически возникла после формальной логики, то мы имеем в виду современную диалектическую логику, основанную на обобщении огромного опыта развития научных знаний и многовековой исторической практики человечества. Такое развитие логики можно объяснить, лишь исходя из исторических потребностей современной науки и практики.
В рабовладельческом обществе потребности социальной жизни, общения между людьми, а также научного познания выдвигали задачу разработки прежде всего принципов правильного, последовательного мышления, приемов доказательства, аргументирования, т. е. тех вопросов, которыми занимается формальная логика. Конечно, люди правильно мыслили и до появления логики, но со временем, по мере расширения научных исследований, активизации общественной жизни (например, необходимости совершенствования искусства споров, дискуссий в период афинской демократии), уже нельзя было ограничиваться «стихийной» логикой, нужно было специально исследовать правила и приемы правильного мышления, доказательств, образования понятий, суждений, выведения из одних суждений других и т. п.
Как известно, наибольшая заслуга в осуществлении этой задачи принадлежит Аристотелю, давшему удивительно стройное и тонко разработанное учение о формах и законах мышления. Гегель справедливо отмечал, что эта заслуга Аристотеля бессмертна. «Одно лишь рассмотрение этих форм, как познание разнообразных форм и оборотов этой деятельности, — писал Гегель,— уже достаточно важно и интересно. Ибо сколь бы сухим и бессодержательным нам ни казалось перечисление различных видов суждений и умозаключений... все же мы не можем в противоположность этому выдвинуть какую-нибудь другую науку. Если считается достойным стремлением познать бесчисленное множество животных, познать сто шестьдесят семь видов кукушек, из которых у одного иначе, чем у другого, образуется хохол на голове; если считается важным познать еще новый жалкий вид семейства жалкого рода лишая, который не лучше струпа, или если признается важным в ученых произведениях по энтомологии открытие нового вида какого-нибудь насекомого, гадов, клопов и т. д., то нужно сказать, что важнее познакомиться с разнообразными видами движения мысли, чем с этими насекомыми»(41). Марксизм также высоко оценивает работу, проделанную Аристотелем в этой области. Указывая, что «исследование форм мышления, логических категорий, очень благодарная и необходимая задача», Энгельс отметил, что Аристотель был первым, кто взялся за систематическое разрешение этой задачи(42).
Далее, безусловный закон познания, подтвержденный всей историей научного познания в целом и каждой науки в отдельности, состоит в том, что человеческие знания развиваются от исследования внешних простейших связей и отношений к открытию и изучению внутренних существенных связей и отношений вещей и процессов. Другой аспект этого принципа состоит в том, что познание движется от представления о вещах как тождественных и равных самим себе к представлению о них как о развивающихся и изменяющихся, содержащих в себе внутренние противоречия. Логика как исторически развивающаяся наука не может быть исключением из этого правила. Движение от логики формальной к логике диалектической было исторически необходимым проявлением действия этого закона развития познания. Образно говоря, прежде чем познание сумело расплавить вещи, воспринимаемые как неподвижные, в текучей стихии, увидеть и схватить их в движении и изменении, оно должно было понять их первоначально как тождественные, неразвивающиеся. Гегель называл такой подход рассудочным. Отличительная черта рассудка, по его мнению, в том, что он разделяет соединенное, находящееся в связи и взаимодействии, придает «жесткость бытия» тому, что в действительности находится в состоянии перехода из одного качества в другое. Рассудок разделяет противоположности, но не видит их связи и взаимопроникновения, перехода друг в друга. Разум в отличие от рассудка разрушает якобы неприступные границы между вещами, явлениями, между противоположностями, растворяя эти границы в вечном движении и изменении, в переходах от одного к другому.
Различая в указанном смысле две отличные друг от друга способности человеческого мышления, мы должны видеть их связь и единство; без деятельности рассудка невозможна и высшая ступень разумного, диалектического познания. Исторически дело обстояло так, что первая ступень предшествовала второй. Каждая наука прошла ступень, так сказать, «рассудочного» подхода к действительности, подготовляя тем самым высшую ступень, т. е. диалектическое обобщение явлений, рассматриваемых в процессе развития и изменения.
В течение длительного исторического периода, высшей точкой которого были XVII я XVIII вв., наука, научный подход к явлениям природы характеризовались тем» что Гегель назвал «рассудочным» способом мышления. Следует сказать, что в этом не было никакой «вины» рассудка, а в историческом плане не было и «бессилия разума», ибо подняться выше человеческое мышление в то время не могло. Для этого отсутствовали объективные условия и предпосылки. Да мышление и не должно было в то время идти дальше, оно выполняло ту исторически закономерную роль, которая заложила основы для дальнейшего развития науки в XIX в. и позже.
Возникает вопрос: могла ли логика того времени, наука логики, связанная тесными узами с уровнем научных знаний, с наличным мыслительным материалом и способами познания, не отражать как существующего положения в науке, так и исторических потребностей ее развития? Конечно, она должна была отразить это положение. Именно этими историческими обстоятельствами объясняется то, что формальная логика возникла как логика, оперирующая неподвижными категориями, и в этом состоит ее главная и существенная особенность.
В «Диалектике природы» Энгельс, говоря о мышлении «неподвижными категориями» и мышлении «текучими категориями», показывая, что новейшее естествознание прорывает узкие рамки первого способа мышления и что только диалектика «становится абсолютной необходимостью для естествознания», указывает далее, что естествознание покидает «ту область, где достаточны были неподвижные категории, представляющие собою как бы низшую математику логики...»(43) Не подлежит сомнению, что под «низшей математикой» логики Энгельс имеет в виду логику формальную. Заметим, что при всем том Энгельс далек от мнения, будто из сказанного нужно сделать заключение, что формальная логика есть простой пережиток прошлого. Напротив, говоря, что и в философии, подобно естествознанию, одни теории вытесняют другие, он заявляет, что на этом основании, однако, «никто не станет заключать, что, например, формальная логика — бессмыслица»(44), что она отжила свой век.
Достаточно беглого анализа законов мышления формальной логики, чтобы понять, что они имеют дело с неподвижными категориями. Рассмотрим первый из этих законов — закон тождества. Этот закон говорит о том, что мысль о каком-либо предмете должна быть тождественной самой себе, он выражается в формуле А = А; например, растение есть растение» и т. п. Этот закон имеет важное значение для правильного, последовательного мышления, для определенности наших суждений. Если вы рассуждаете о кафедре, то нужно все время иметь в виду именно ее, а не какой-либо другой предмет. Стоит заменить в процессе высказываний предмет мысли (в данном случае кафедру) другим предметом, чтобы сбиться с правильного пути, допустить логическую ошибку.
Совершенно ясно, что закон тождества оперирует понятиями, суждениями, отражающими вещи как устойчивые, постоянные, отвлекаясь от их развития и изменения. Это, выражаясь языком диалектики, «абстрактное тождество», т. е. подход, отвлекающийся от изменчивости предметов, берущий их, по крайней мере в пределах какого-то промежутка времени, как равные самим себе. Конечно, формальная логика не отрицает того, что предмет может измениться, перестать быть данным предметом. Но пока он данный предмет, она строит мысль о нем как о тождественном, вне его развития. Такой подход, признание абстрактного тождества годится лишь там, по выражению Энгельса, «где мы имеем дело с небольшими масштабами или с короткими промежутками времени; границы, в рамках которых оно пригодно, различны почти для каждого случая и обусловливаются природой объекта»(45).
Рассмотрим теперь формально-логический закон противоречия, который запрещает логические противоречия в нашем мышлении. Суть этого закона состоит в том, что нельзя приписывать одному и тому же предмету, взятому в одно и то же время и в одном и том же отношении, два отрицающих друг друга признака. Два суждения, из которых в одном утверждается нечто о предмете, а в другом отрицается это же самое о нем, не могут быть одновременно истинными. Этот закон выражается в формуле: А не может быть не-А. Закон противоречия выражает тот же принцип абстрактного тождества, что и предыдущий закон, но лишь в отрицательной форме: если А есть А, то А не может быть одновременно и А и не-А.
На этом законе и его соотношении с диалектическим законом единства и борьбы противоположностей мы специально остановимся, в одной из следующих глав. Сейчас же сделаем лишь следующие замечания. Формально-логический закон противоречия, как и закон тождества, очень важен для правильности, последовательности нашего мышления, наших суждений о предметах. Если я утверждаю: «Днепр — большая река», то я не могу одновременно высказывать суждение: «Днепр — небольшая река». Высказывание двух подобных противоречащих суждений об одной и той же вещи ничего, кроме путаницы, не дает. Если я хочу, чтобы меня понимали, то я должен соблюдать закон противоречия.
Закон этот требует от нас в строгом принудительном порядке выводить одни суждения из других, делать определенные выводы из посылок. Когда мы утверждаем, что все металлы электропроводны, то из этого мы обязательно должны сделать вывод, что данный конкретный металл, например медь, также электропроводен. Если же мы выскажем суждение о том, что медь не проводит электричества, мы вступим в противоречие с другим нашим суждением — суждением о том, что все металлы имеют данное свойство. Между тем закон противоречия гласит, что два таких суждения, утверждающих и отрицающих одно и то же о данном предмете нашей мысли, не могут быть одновременно истинны.
Такое же важное значение для правильности и логичности мышления имеет и закон исключенного третьего. Этот закон говорит о том, что из двух суждений, из которых одно что-нибудь утверждает, а другое это же отрицает, истинным может быть либо одно, либо другое, третьего не дано. Он выражается в формуле: А есть или А или не-А. Оба эти закона формальной логики, как и закон тождества, оперируют неподвижными категориями. Каждый из них берет объекты мысли как тождественные самим себе, лишенные внутренних различий. Тождество и различие, противоположные свойства и качества разделены здесь. Предмет, о котором мы высказываем свое суждение, либо обладает данным свойством, либо не обладает, либо существует, либо не существует, есть или не есть. Иначе говоря, все законы формальной логики покоятся как на своем фундаменте на принципе абстрактного тождества, который, собственно, есть душа, основа этой логики.
Достаточно рассмотрения этих законов формальной логики, чтобы убедиться в том, что она рассматривает явления в состоянии покоя, относительного постоянства, устойчивости вещей, отвлекается от их развития и изменения. Все остальные стороны и элементы формальной логики зиждутся на этих законах (а также на законе достаточного основания, смысл которого состоит в том, что все наши суждения и умозаключения должны исходить из доказанных положений) как на своих непоколебимых устоях. Главное в формальной логике — это принципы и правила выведения одних суждений из других. В качестве этих принципов и правил и выступают указанные формально-логические законы. Например, мы строим определенное умозаключение, т. е. из двух посылок выводим определенное следствие. Из посылок о том, что прямоугольный треугольник есть треугольник и что во всех треугольниках сумма углов равна двум прямым(46), мы делаем заключение: сумма углов прямоугольного треугольника равна двум прямым. Такое умозаключение, представляющее собой определенное отношение между суждениями, возможно лишь при соблюдении всех формально-логических законов мышления. Если в ходе нашего умозаключения мы нарушим закон тождества, т. е. подменим одни термины другими, в данном случае — понятие «прямоугольный треугольник» заменим термином квадрат, то правильного вывода мы не получим. Если, далее, мы нарушим закон противоречия и из первых двух посылок сделаем вывод, что сумма углов прямоугольного треугольника не равна двум прямым, то опять-таки правильного умозаключения не получится. Можно, однако, утверждать, что существует нечто третье по отношению к двум взаимоисключающим суждениям: 1) сумма углов прямоугольного треугольника равна двум прямым и 2) сумма углов прямоугольного треугольника не равна двум прямым. Но тогда это будет нарушением закона исключенного третьего, что опять-таки повлечет за собой печальный результат. Наконец, строя данное умозаключение, мы должны исходить из доказанных посылок, что означает соблюдение закона достаточного основания.
Критика ограниченности формальной логики в истории философии
Ограниченность и недостаточность традиционной формальной логики чувствовались давно, как и давно ощущалась необходимость с развитием науки идти дальше, к созданию такого учения, которое способно вооружить мышление более острым логическим оружием. Притом об ограниченности ее часто говорили те, кто сам не выходил в общем за ее границы.
Так, Бэкон подвергал критике «обычную» логику, которая все свое внимание сосредоточила на силлогизмах. Он ставил перед собой цель — разработку такой логики, которая может, по его словам, указать путь к разуму. Критикуя «обычную» логику, Бэкон нападал на канонизированную в средние века аристотелевскую логику. Самого Аристотеля он подвергал резкой критике за абсолютизацию дедукции, силлогизма. «Ибо, — писал Бэкон,— хотя никто не «может сомневаться в том, что содержания, совпадающие со средним термином, совпадают между собой (в этом заключена некая математическая достоверность), тем не менее остается та возможность ошибки, что силлогизм состоит из предложений, предложения из слов, а слова — это символы и знаки понятий»(47).
Свое недовольство «обычной» логикой Бэкон объясняет тем, что она не опирается на опыт, на практику, недостаточно связана с самим содержанием явлений природы, что она «упускает из рук природу»(48). Огромной заслугой его в развитии науки логики явилась разработка научной индукции. Но, как часто случается в истории мышления, шаг вперед был сделан Бэконом в односторонней форме: подняв на большую высоту роль индукции, опытного знания, он недооценил значение дедукции и той работы, которую в этом отношении проделал Аристотель.
Нарушая хронологию, сразу укажем, что, продолжая в XIX в. разработку индуктивной логики, Дж. Ст. Милль также отмечал ограниченность формальной логики. Главный ее недостаток он видел в том, что она ставит перед собой цель не достижение истины, «а согласие утверждений друг с другом»(49). Все же, и по Миллю, непосредственная цель логики не в том, чтобы помочь найти истину, а лишь в том, чтобы судить, обоснована или нет наша уверенность в истинности положений науки, поскольку эта уверенность опирается на доказательство. Логика Милля была позитивистской. Он ее всячески отгораживает от связи с общим философским мировоззрением, от контакта с теорией познания, хотя сам трактует ее в духе агностицизма. Логика, на его взгляд, это «нейтральная почва», на которой могут встретиться и подать друг другу руки последователи как Локка, так и Канта.
Р. Декарт в своем «Рассуждении о методе» также высказывался критически о некоторых сторонах формальной логики, имея в виду, конечно, как и Бэкон, главным образом схоластизированную силлогистику. Интересно отметить главный мотив его критического отношения к ней. «Я заметил, - писал он,— что в логике ее силлогизмы и большая часть других ее наставлений скорее помогают объяснять другим то, что нам известно, или даже, как в искусстве Луллия, бестолково рассуждать о том, чего не знаешь, вместо того, чтобы изучать это»(50). Иначе говоря, Декарт считал, что главная задача логики состоит в том, чтобы помочь изучать, исследовать природу, а не только объяснять известное. Действительно, хотя формальная логика представляет собой метод получения новых знаний, ограниченность ее правил и принципов, несомненно, заключается в том, что они непосредственно ориентируют не на изучение опыта и его обобщение, а на сопоставление одних понятий и суждений с другими, на выведение из известных мыслей неизвестных. Это и подчеркивает Декарт, ставя задачу создания более глубокого метода познания. В этих целях он сформулировал свои известные четыре логических правила, составляющих, на его взгляд, научный метод познания, изучения природы.
Лейбниц также стремился создать новую логику, которая, как он говорил, относилась бы к обычной логике как наука к азбуке(51). Конечно, он имел в виду не диалектическую логику, хотя элементы диалектики и содержались в некоторых его взглядах, а дальнейшее развитие и совершенствование формальной логики. Он ставил задачу разработки логики, которая была бы «универсальной математикой»(52), наукой о логическом исчислении. Это делает его одним из предшественников современной математической логики.
Большой интерес с точки зрения развития представлений о недостаточности одной формальной логики имеют взгляды И. Канта. Это может показаться на первый взгляд странным, так как Кант известен больше всего тем, что он раздул и преувеличил правомерный и необходимый в традиционной логике момент формализации законов и принципов мышления, доведя его до полного разрыва содержания и форм мышления. Кантовская логика трактует формы мышления как априорные, независимые от объективного мира и его законов. В этом смысле неопозитивистская логика, о которой шла речь в начале этой главы, безусловно продолжает линию формалистической логики Канта, как и его идеи о невозможности философского учения о наиболее общих законах бытия.
Но взгляды Канта были очень противоречивы. Во многих его мыслях и идеях чувствуется уже дыхание диалектической логики, которая вскоре была провозглашена на основе идеалистического учения в «Науке логики» Гегеля. Здесь имеются в виду не только его антиномии, о чем обычно говорят, когда хотят подчеркнуть отдельные диалектические элементы в учении Канта, но прежде всего некоторые общие принципы подхода к самим задачам логики как науки. Он поставил целый ряд таких логических проблем, которые явились преддверием диалектической логики Гегеля, хотя сам Кант не сумел дать им правильное освещение. Что же касается рассматриваемого здесь вопроса об оценке формальной логики, то Кант различал «общую» и «трансцендентальную» логику. Под общей логикой он понимал обычную, формальную логику. Само это деление на две логики он ввел потому, что видел ограниченность я недостаточность формальной логики. Поэтому он поставил цель создать наряду с существующей «Общей» логикой новое учение, более соответствующее природе и потребностям познания. Формальная логика, на его взгляд, «играет роль лишь пропедевтики, лишь преддверия науки»(53).
В чем же, по Канту, заключается ограниченность формальной логики? Главный ее недостаток он усматривает в ее «аналитическом» характере. Все суждения он делит на аналитические и синтетические. Различие между ними состоит в разных отношениях между субъектом и предикатом. В аналитических суждениях предикат принадлежит субъекту как нечто уже содержащееся в чем, в синтетических же суждениях предикат находится вне субъекта, не содержится в нем, а присоединяется к нему извне. В силу этого он считал первые поясняющими, а вторые расширяющими наши знания. Формальная логика имеет дело с аналитическими суждениями, трансцендентальная — с синтетическими. В том, что формальная логика ее выходит и не может выйти из границ аналитических суждений, и состоит, по мнению Канта, ее ограниченность. Аналитические суждения опираются на принципы тождества и запрета противоречия. Формальная логика выясняет лишь отношения между понятиями, не прибегая к помощи опыта. Для нее важно, чтобы одни понятия не противоречили другом, чтобы из одних понятий аналитически вытекали другие. Здесь, по Канту, важна преимущественно формальная правильность суждений. Но мышление также должно и расширять наши знания, а не просто пояснять их. Этим объясняется недостаточность одной формальной логики.
Кант отметил действительно важную черту формальной логики, которая состоит в том, что ее принципы основаны на отвлечении от содержания и направлены, как. было уже сказано, на достижение соответствия понятий и суждений друг с другом, на правильность формы мышления. «Как общая логика,— пишет Кант,— она отвлекается от всякого содержания знания рассудка и от различия в его предметах, имея дело только с чистою формою мышления»(54). В этом состоит ограниченность формальной логики.
Кант стремился преодолеть указанную ограниченность формальной логики. Отличие синтетических суждений от аналитических, а следовательно, и «трансцендентальной» логики от формальной Кант видит в том, что в них мышление имеет дело с законами рассудка и разума лишь постольку, поскольку она относятся к самим предметам. Поэтому если для «общей» логики вполне достаточны принципы тождества и противоречия (т. е. запрета логического противоречия), то для «трансцендентальной» логики они, но Канту, уже недостаточны, ибо они дают лишь критерий правильности логической формы мышления. Конечно, рассуждает Кант, без соблюдения принципов тождества и противоречия суждения невозможны. «Но хотя бы в нашем суждении и не было никакого противоречия, тем не менее оно может соединить понятия не так, как это требуется предметом:». Таким образом, «суждение, хотя и свободное от всяких внутренних противоречий (т. е. логических противоречий. — М. Р.), тем не менее может быть ложным или необоснованным»(55).
Более того, Кант считал, что только в понятиях предметы существуют как чистые тождества, без противоречий. Но если их рассмотреть, как они даны в наглядном представлении, то картина будет иной. Кант говорил о внутренних противоречиях как сущности изменения, хотя эта важнейшая мысль у него не получила развитие. «Изменение, — писал он, — есть соединение противоречаще-противоположных определений в существовании одной и той же вещи»(56). Гегель высоко ценил кантовскую идею о синтетических суждениях, усмотрев в ней первый шаг к истинному пониманию природы понятия. Но Гегель же подверг уничтожающей критике Канта за то, что тот противопоставил понятия многообразию созерцания, превратив их в пустые, бессодержательные формы. Действительно, поставив задачу разработки такой логики, которая была бы шагом вперед от «общей», формальной логики и видя этот шаг в связи форм мышления с содержанием предметов, с опытом, Кант вместе с тем утверждал, что опыт сам по себе лишен всякой всеобщности и необходимости, и перенес все содержание мира в сознание, в рассудок. Гегель правильно его критиковал за это, указывая, что у него содержание нашего сознания есть наше содержание, оно создается нашим рассудком, сознанием.
Кант высоко оценивал значение категорий как логических форм мышления, но он вместе с этим полагал, что они не дают никакого знания, никакого представления об объекте самом по себе, о предметах реального мира. Он понял, что разум, пытаясь проникнуть в сущность мира, наталкивается на диалектические противоречия, но он опять-таки перенес эти противоречия в область сознания.
Короче говоря, начав с вопроса о содержательности логики, Кант кончил тем, что, выражаясь словами Гегеля, пожертвовал всем содержанием и содержательностью, заложив фундамент чудовищного формализма в логической науке. Но это не может обесценить исторической заслуги Канта в постановке новых вопросов, двигавших логику вперед, хотя сам он ее считал абсолютно законченной, не развивающейся наукой. Поставленные им вопросы об исследовании познания как процесса движения от одних форм к другим, различение рассудка и разума и др. имели положительное значение, они подводили мысль к диалектической логике.
Неоценимый вклад в развитие логики, в обоснование недостаточности одной формальной логики и необходимости высшей, диалектической логики внес Гегель. Так как в дальнейшем мы неоднократно будем обращаться к его логике, указывая как на ее положительные, так и на ее отрицательные стороны, то здесь нет необходимости специально на ней останавливаться. Сделаем лишь некоторые общие замечания, касающиеся подхода к его логике.
В литературе, посвященной вопросам логики, нередки упреки по адресу Гегеля в том, что он-де недооценивал формальную логику, был излишне критически настроен против нее и т. п. Конечно, у него встречается немало резких выражений по поводу тех или иных положений формальной логики. Но можно ли, не впадая в антиисторизм, упрекать за это мыслителя, который одним из первых в истории философии глубоко и всесторонне доказал ограниченность формально-логического способа мышления и заложил первые камни в фундаменте высшей логики — логики диалектической? Естественно, что, совершая этот поворот в развитии логики, Гегель больше подчеркивал ограниченность, слабые, нежели сильные стороны формальной логики.
Конечно, мы вовсе не обязаны воспринимать некоторые его резкие и несправедливые оценки формальной логики, а должны следовать марксистскому пониманию ее роли и значения. Но нельзя согласиться с тем, будто Гегель выбрасывает ее за борт. Выше было сказано, какое - место он отводит в историческом и логическом развитии мышления рассудку. Считая формальную логику рассудочной, имеющей дело с конечными определениями, он не может по существу своей концепции считать ее бессмысленным занятием. Он доказывал лишь одно: недостаточность формальной логики для постижения сложных и высших научных истин. И в этом он был, безусловно, прав. Говоря о том, что принципы формальной логики недостаточны сами по себе для исследования истины, он заявляет, что «они вообще касаются лишь правильности познания, а не его истинности, хотя было бы несправедливо отрицать, что в познании есть такая область, где они должны обладать значимостью, и что вместе с тем они представляют собою существенный материал для мышления разума»(57).
Из приведенных слов видно, что Гегель признает формальную логику как учение о правилах и законах правильного мышления, а следовательно, и необходимость соблюдения их где бы то ни было, ибо нельзя же Думать, будто Гегель считал, что можно нелогично мыслить.
Далее Гегель критикует принципы абстрактного тождества и различия, которыми оперирует формальная логика, но он признает их правомерность и значимость в определенных областях науки, там, где определение сходства и различия имеет важное значение. Он, например, указывает, что таким путем были достигнуты «великие успехи» в областях сравнительной анатомии и языкознания. Он только к этому добавляет, и справедливо добавляет, что «достигнутые этим методом результаты должны рассматриваться лишь как хотя и необходимые, но все-таки подготовительные работы для подлинно постигающего познания»(58).
Таким образом, Гегель не выбрасывал формальной логики, а видел и доказывал ее ограниченность. Историческая заслуга Гегеля в том, что, уловив, угадав некоторые черты развития современной ему науки, он стремился, по собственному его выражению, возжечь живой огонь в царстве неподвижных и неизменных понятий, расплавить логические понятия и категории, превратить их в подвижные, изменчивые, развивающиеся, так как в противном случае невозможно познание истины. Поэтому его «Наука логики» представляет собой начало нового исторического этапа в развитии логики, начало диалектической логики.
Исходный пункт и основа гегелевской логики ложны и чужды марксистскому мировоззрению. Неправильно само понятие Гегеля о логике как о «чистой» науке, как о царстве «чистых понятий», существующих изначально и независимо от природы. Нелепостью является сама мысль об абсолютном духе или абсолютной идее, ступенью в развитии которой есть логика, и будто развертывание логики приводит на высшей своей ступени к возникновению природы. Нет в гегелевской логике ни одной мысли, ни одного понятия, которые могли бы быть приняты марксистом без критики, поправок, без материалистической переработки. И вместе с тем марксизму глубоко чужды до сих пор существующие среди некоторых философов вульгарные представления о том, что вследствие идеалистического характера гегелевской логики к ней нечего обращаться и не следует ее использовать для дальнейшей разработки диалектико-материа-листнческой логики. Подобные взгляды неверны и находятся в противоречии с отношением к Гегелю основоположников марксизма-ленинизма. Ярким выражением подлинно научного отношения к гегелевской логике являются «Философские тетради» В. И. Ленина. Разве случайно Ленин так иного сил и времени отдал изучению диалектической логики Гегеля в один из самых сложных моментов человеческой истории? Этот факт свидетельствует о том значении, которое Ленин придавал диалектической логике вообще и первой в истории логики попытке представить ее в систематически развитом виде.
В. И. Ленин показывает, что логику Гегеля «нельзя применять в данном ее виде; нельзя брать как данное. Из нее надо выбрать логические (гносеологические) оттенки, очистив от Ideenmystik (мистика идей. —Ред.): это еще большая работа...»(59) Вместе с этим Ленин подчеркивает, что в логике Гегеля заключены многие ценные идеи, которые-необходимо изучить, усвоить, переработать. Об этом он пишет: «Движение и „самодвижение” (это NB! самопроизвольное (самостоятельное), спонтанейное, внутренне-необходимое движение), „изменение”, „движение и жизненность”, „принцип всякого самодвижения”, „импульс” (frieb) к „движению” и к „деятельности” — противоположность „мертвому бытию” — кто поверит, что это суть „гегелевщины”, абстрактной и abstrusen (тяжелой, нелепой) гегельянщины?? Эту суть надо было, открыть, понять hinuberretten (спасти. — Ред), вылущить, очистить, что и сделали Маркс и Энгельс»(60).
Логика Гегеля есть воплощение этого движения и самодвижения в понятиях, суждениях и других формах мысли. Это объясняет, почему появление гегелевской логики, несмотря на ее идеалистическое содержание, знаменовало большой шаг вперед в развитии логики, почему марксизм, создавший научную, т.е. диалектико-материалистическую логику, опирался на Гегеля, критически использовал все ценное, что он дал в этой области.
Критика традиционной логики в современной
немарксистской философии. Место и значение
математической логики
Об ограниченности традиционной формальной логики говорят и многие современные логики, не разделяющие учения марксистской философии. В высказываниях ряда логиков звучит пренебрежение к традиционной логике, якобы уже сыгравшей свою роль или играющей ныне весьма малую роль(61). С этим нельзя согласиться, поскольку, например, математическая логика, которую обычно противопоставляют традиционной логике, невозможна была бы без последней; математическая логика опирается на основные законы мышления, сформулированные и разработанные традиционной логикой. Выше было сказано, что, будучи учением о правильном мышлении, традиционная логика применяется — осознанно или неосознанно— всеми людьми, и без соблюдения ее правил они не могли бы понимать друг друга. Однако было бы неправильно не замечать и рационального элемента в той критике по адресу ограниченности традиционной формальной логики, которая ведется со стороны современных логиков, стоящих на противоположных марксизму гносеологических позициях. Их философская концепция в целом неприемлема, однако стремление преодолеть ограниченность традиционной логики несомненно вызвано потребностями развивающейся науки; Было бы упрощением полагать, будто та специализация на логике, о которой шла речь выше, коренится в одном лишь стремлении современных идеалистов фальсифицировать данные науки и тем самым защитить идеализм. Дело обстоит сложнее. Сама развивающаяся наука ставит новые проблемы перед логикой, вступает в противоречие с границами той или иной логической концепции. Развитие потребностей математики и математических доказательств вызвало необходимость раздвинуть рамки старой формальной логики, из этого возникла математическая логика, которая есть новый шаг в развитии формальной логики.
Но развитие науки ставит более кардинальные вопросы. Разве кризис в физике, вызванный великими Открытиями конца XIX и начала XX в., не был обусловлен тем, что естествоиспытатели не могли диалектически; т.е. с позиций диалектических законов познания, обобщить свои открытия? В полной мере это относится и к современной науке в капиталистических странах. Вместе с этим было бы неверно считать, что знание естествоиспытателями законов диалектического развития познания одним ударом покончило бы со всеми трудностями, испытываемыми наукой при решении сложнейших вопросов. Враги марксистской диалектики в целях ее дискредитации изображают дело так, будто, с нашей точки зрения, достаточно одного знания диалектики, чтобы можно было бы разрешить все споры и сомнения. Конечно, диалектический способ мышления не есть некий талисман, снимающий все трудности науки. Трудности, испытываемые, например, современной физикой, вызваны процессом все более глубокого проникновения науки в тайны материи. Марксизм лишь считает; что способ мышления имеет огромное значение для правильного подхода к решению этих трудных вопросов науки. Но разве не этим пониманием значения способа мышления объясняется тот повышенный интерес к логике и логическим проблемам, который сейчас наблюдается не только среди философов, но и среди самих естествоиспытателей?
Единственно адекватным современному уровню науки является диалектический способ мышления, т. е. диалектическая логика, не отрицающая важного значения формальной логики, но объясняющая границы ее возможностей. Необходимость более высокой и совершенной логики смутно чувствуют даже те мыслители, кoторые хотя и не видят прямого пути к ней и стоят в общем на идеалистических позициях, но правильно подмечают некоторые черты ограниченности формальной логики.
Например, французский логик Ш. Серрюс отмечает противоречие между «кипением» науки в современную эпоху; и ограниченностью формальной логики. Правда, он ошибочно думает, что главной причиной «критического» положения логики нужно считать так называемый апофанзис, т. е. понимание суждений как отражения свойств объективно существующих предметов, как отношение субстанции и ее акциденций. В действительности, конечно, никакое развитие наук не может опровергнуть этого «апофантического» существа логики. Но Серрюс видит и другие, более истинные причины критического состояния логики. Они заключаются, на его взглядов том, что невозможно втиснуть разнообразие наук, богатство их развивающегося содержания в узкие рамки формально-логических аксиом. Последние слишком тесны, негибки, чтобы с их помощью можно было выразить изменяющиеся, развивающиеся истины современной науки. «Формальная логика во всех случаях, по-видимому, может быть лишь описательной, — заявляет он, — и ей всегда недостает способности фиксировать действенные правила поступательного движения познания»(62). Конечно, говорит он, логика должна унифицировать формы познания, но ввиду сложности науки и величайшего разнообразия ее объектов эта унификация, если только она возможна, «будет унификацией разнообразия»(63). Вот этой «унификации разнообразия» не дает формальная логика.
Интересны с этой точки зрения его рассуждения о формально-логическом законе противоречия. Он подчеркивает, что принцип непротиворечивости имеет формальный характер; его безусловно нужно соблюдать, но все же он не должен иметь «перевес над реальностью факта»(64). Он правильно утверждает, что если бы мы имели, дело с чистыми понятиями, не связанными с реальными объектами, тогда действительно никакое противоречие было бы невозможно. Но познание есть познание объектов; знание последних все время расширяется, мы открываем новые стороны, новые связи объектов. Нельзя поэтому отрицать противоречие в самих объектах. Тот факт, что наши понятия об объектах заключают или не заключают в себе противоречия, зависит не от логики. Конечно, если мы исходим из каких-то принципов, то нужно их придерживаться и не вступать с ними в противоречия, но это не избавляет нас от необходимости мыслить противоречия в самих объектах: «то, что до нынешнего дня могло казаться лишенным связи... и стоящим вне постигнутого нами порядка, может не быть таковым ввиду неподозревавшейся нами сложности объекта знания»(65). Серрюс приводит следующий пример: «Заметить вместе с Зеноном Элейским иррациональность непрерывного - значит отметить в нем противоречие: стрела сразу и есть и не есть в одном и том же месте. Если мы, следовательно, хотим мыслить непрерывное, то весьма вероятно, что понятие о нем мы построим посредством принципов, которые принуждают нас судить о нем, как о заключающем в себе противоречие»(66). Таким образом, он подчеркивает ограниченность формально-логического принципа противоречия, сводя его к требованию избегать в мышлении, в науке несовместимых утверждений, положений. Но этот принцип нельзя сделать руководящим в познании самих объектов познания. Логика, говорит он, должна быть широко открыта для новых выводов науки. То, о чем с точки зрения классической логики нужно рассуждать по принципу «нли-или», оказывается благодаря развитию науки, подчиненным правилу, объединяющему противоречия воедино. Вывод, который он делает из своих рассуждений, чрезвычайно примечателен: «Не факты, а наши принципы обязаны быть гибкими»(67).
Несомненно, эта глубокая мысль продиктована развитием науки в последние десятилетия. История науки за эти десятилетия больше чем в какой-либо другой период разрушила до основания представления о неизменных истинах, о неподвижной научной картине мира, о принципах, пригодных всюду, независимо от качественного разнообразия объектов познания. Развитие науки принуждает наше мышление быть гибким, способным учитывать все разнообразие действительности, ее развитие и изменение. А это значит, что и логика как наука о познании должна основываться на таких принципах, которые бы позволили нашей мысли быть гибкой, подвижной, развивающейся. Такой и является диалектическая логика.
Среди значительной части логиков, не стоящих на марксистских позициях, сильна тенденция рассматривать математическую логику как учение, раскрывающее всеобщие законы мышления и познания и служащее «общим базисом для всего человеческого знания»(68). Р. Карнап писал, например, что центр тяжести находится В математической логике, позволяющей спасти философию. Из нее и следует выводить новую логическую теорию, так как она, по его словам, имеет общее значение.
Безусловно, математическую логику необходимо признать крупным достижением в развитии логической науки за последнее столетие. Попытка некоторых философов критиковать эту логику с вульгарных позиций под тем предлогом, что идеалисты используют ее для защиты своих концепций, ничего общего не имеет с марксизмом. Для марксиста высший критерий истинности той или иной теории в практике. Как известно, математическая (или символическая) логика с успехом выдержала испытание на этом пробном для всякой теории камне и она имеет огромное значение не только для таких наук, как математика, механика, физика, кибернетика и др., но и для ряда технических областей (например, при конструировании различных счетно-решающих вычислительных машин и т. д.).
Математическая логика служит прекрасным доказательством тезиса диалектической теории познания о том, что тот предела развитию человеческих знаний и что даже такие, казалось бы, законченные, «застывшие» области знаний, как формальная логика, представляют собой на деле исторические, т.е. развивающиеся, совершенствующиеся науки.
Значение математической логики определяется также тем, что некоторые результаты, достигнутые ею в исследовании проблем математических доказательств, составляют ныне неотъемлемую составную часть общей логики, логики мышления вообще. Не будучи специалистом в области математической логики, автор не берет на себя смелость обстоятельно раскрыть ее сущность и значение. В литературе отмечаются два наиболее важных момента, характеризующих ее роль в современной логике. Введение символического метода, замена слов символами, и выражение взаимоотношения и связи между суждениями в математических формулах помогли устранить некоторые неточности и двусмысленности в языке, на которые раньше не обращали внимания. Применение формального Метода расширило возможности охвата проблем, возникающих перед наукой. Эта сторона математической логики так характеризуется в известной книге Гильберта и Аккермана «Основы теоретической логики»: «Логические связи, которые существуют между суждениями, понятиями и т. д., находят свое выражение в формулах, толкование которых свободно от неясностей, какие легко могли бы возникнуть при словесном выражении. Переход к логическим следствиям, совершающимся посредством умозаключения, разлагается на свои последние элементы и представляется как формальное преобразование исходных формул по известным правилам, которые аналогичны правилам счета в алгебре; логическое мышление отображается в логическом исчислении. Это исчисление делает возможным успешный охват проблем, перед которыми принципиально бессильно чисто содержательное логическое мышление»(69).
Вторым важным вкладом математической логики в изучение логики мышления считают разработку теории отношений. Аристотелевская логика исследовала главным образом атрибутивные отношения, отношения принадлежности предметам тех или иных свойств и правила выведения заключений из связи субъекта и предиката. Но она не исследовала все многообразие отношений между предметами, не охватывала правил выведения заключений из логических свойств отношений. Она оставляла в стороне такие отношения между объектами, как, скажем, «быть больше или меньше», «быть между», «быть старше» и множество других. Вследствие исследования подобных отношений расширяются возможности логических умозаключений и старая силлогистика становится лишь моментом нового, более широкого и полного учения о логическом заключении.
Важной стороной математической логики следует считать также разработку вопроса о логическом критерии истины, хотя неопозитивисты абсолютизируют его, делая этот критерий единственным, игнорируя решающее значение для познания практики.
Однако как ни важно значение математической логики, всякие претензии представить ее как всеобщую и единственную логику не имеют никаких оснований.
Математическая логика это формальная логика. Но поскольку это так, то она неизбежно несет на себе черты ограниченности, свойственной этой логике. Конкретнее, следующие черты и особенности математической логики выражают, на наш взгляд, ее ограниченный характер.
Как правильно указывают сами исследователи этой логики (например, А. Тарский), последняя создана первоначально в целях укрепления и углубления основ одной науки — математики. Она была вызвана к жизни прежде всего потребностями развития математики, ее основной объект — исследование логики математических доказательств. Отсюда ее неизбежная ограниченность, обусловленная самим ее происхождением, тем, что она обслуживает нужды главным образом такой специфической отрасли знаний, как математика, имеющей дело с чисто количественными и пространственными отношениями. И хотя это не исключает того, что математическая логика исследует и устанавливает ряд принципов, входящих в общий арсенал логического мышления, она в силу указанных обстоятельств не способна, как и формальная логика в целом, быть «общим базисом» всего человеческого знания.
Верно также и то, что математическая логика, как указывают марксистские исследователи, ставит и такие «опросы, которые могут быть правильно осмыслены лишь при условии привлечения диалектической логики. Так, известная теорема Геделя о несовместимости требований полноты с требованием непротиворечивости для обширного класса исчислений рассеивает надежду на математическую логику как на такую дисциплину, которая способна даже в рамках математики осуществить всеобщий охват проблем с помощью одной дедуктивной теории(70).
Математическая логика как формально-логическое учение опирается на законы тождества, непротиворечивости и др., без которых она немыслима. Математическая логика не имеет дела с процессами, с изменением и развитием явлений, с их переходом друг в друга. А. Тарский на этом основания даже делает заключение, что «в нашем мире мы вообще не находим сущностей подобного рода; их существование противоречило бы основным законам мышления (т. е. законам формальной логики. — М. Р.)»(71).
Если математическая логика, как и формальная логика в целом, в силу своих специфических задач не занимается законами развития и изменения, то это не значит, что такие законы не существуют, подобно тому как если человек с закрытыми глазами не видит стола, за которым он сидит, это еще не означает, будто этого стола вообще нет. Современная наука и шагу вперед не сделала бы, если бы она не исследовала природу в развитии. А это значит, что совершенно неосновательны претензии некоторых логиков объявить математическую логику «общим базисом всего человеческого знания».
Кроме того, математическая логика не только не преодолевает формального характера традиционной логики, но, напротив, делает дальнейший шаг в этом направлении. Замена словесных выражений отношений и связей между понятиями, суждениями, характерных для формальной логики, символами и формулами в математической логике, отображение логического мышления способами логического исчисления имеет, конечно, не внешнее, не второстепенное значение. Применение средств математической логики к мышлению вообще, дает, как мы уже отметили, возможность более широкого охвата проблем мышления, позволяет освободиться от некоторых неточностей и неясностей, связанных с словесным выражением мыслей и т. п. Все это имеет большое значение. Но это же означает усиление момента формализма в логике, несомненно необходимого для определенных целей, однако вместе с тем воздвигающего известные границы применимости этого способа мышления. Даже традиционную логику, которая отличается своим формальным характером, представители математической логики считают по сравнению с этой последней «чисто содержательным логическим мышлением:»(72). В известном смысле это так, поскольку традиционная логика, будучи формальной, все же оперировала реальным содержанием. В математической же логике, как говорят ее исследователи, «надлежит пренебрегать значениями всех без исключения выражений, встречающихся в данной дисциплине, и при создании дедуктивной теории мы должны действовать так, как будто ее высказывания являются лишь сочетаниями знаков, лишенных какого-либо содержания»(73).
Конечно, как ни отвлекается математическая логика от содержания, ее формулы лишь постольку верны, поскольку они в конечном счете отражают реальную связь вещей. Но она оперирует знаками и сочетанием знаков, «как будто» они лишены какого-либо содержания. Отсюда такие парадоксальные сочетания высказываний, приводимые в качестве примеров в этой логике:
«2 меньше 3 и снег черен»;
«2 меньше 3 или снег черен»;
«Если дважды два пять, то Нью-Йорк большой город» и т. п. Для обычного сознания подобные высказывания кажутся бессмысленными. Но они сознательно приводятся для того, чтобы подчеркнуть абстрагирование от содержания. В математической логике истинность или ложность высказывания зависит не от того, объективно истинны или ложны суждения, из которых оно слагается. Истинность или ложность сложного высказывания зависит только от истинности и ложности составляющих высказываний, а не от их содержания»(74). Математическая логика разработала специальные методы логического исчисления истинности или ложности высказываний (например, так называемое матричное исчисление).
Логический формализм математической логики достаточен и необходим в определенной области знания, например в математике, но он становится препятствием для познания там, где невозможно подобное отвлечение от содержания, где формы мышления в целях правильного отражения действительности должны быть не просто внешними формами, а формами содержания, столь же сложными, подвижными и гибкими, как само содержание. Математическая логика имеет дело с готовыми высказываниями, исчисляя по определенным правилам их истинность или ложность, она преобразует одни высказывания в другие и т. д. Но ее законы и принципы бессильны тогда, когда нужен анализ самой действительности во всей ее сложности и противоречивости развития, где истина приходит не в результате аналитического, в кантовском смысле слова, выведения одних положений из других, а в результате исследования самой действительности. Перенесение логических принципов, пригодных в каких-то определенных ограниченных областях и притом таких, где отвлечение от содержания вполне возможно, на все области человеческого познания неправомерно. Чтобы логика могла претендовать на роль науки о всеобщих законах и принципах познания, она должна рассматривать и исследовать все стороны познания, а также быть обобщением наиболее общих законов развития самого объективного мира, ибо формы и принципы мышления согласованы с объективной природой вещей. Такой логикой является лишь диалектическая логика.
Примечания.
1.У. Джемс, Вселенная с плюралистической точки зрения. М.. 1911, стр. 117.
2.У. Джемс, Вселенная с плюралистической точки зрения, стр. 117.
3. См. А. Бергсон, Соч., т. 5, СПб., 1914, изд. М. И. Семенова, стр.40.
4.R. Саrnap, Logische Syntax der Sprache, Wien, 1934, S. 261.
5.«Erkenntnis» (Leipzig), Erster Band, 1930—1931, S. 26 (курсив мой. — M. P.),
6.lbid, S. 7.
7.R. Carnap, Logische Syntax der Sprache, S. 228.
8.R. Carnap, Logische Syntax der Sprache, S. 235.
9. Ibid., S. 252.
10.R, Carnap, Logische Syntax der Sprache, S 259.
11.См. Р. Карнап, Значение к необходимость, At, 1959, стр. 23.
12.Там же, стр. 336.
13. Р. Карнап, Значение и необходимость, стр. 299.
14. Там же.
15.Там же, стр. 300.
16.Р. Карнап, Значение и необходимость, стр. 301.
17.Там же, стр. 302.
18.Там же, стр. 315 (курсив мой. — М. P.).
19.См. там же, стр. 310, 315 и др.
20.См. Д. Юм. Исследование человеческого разумения, СПб., 1902, стр. 21 и др.
21.Мы здесь отвлекаемся от вопроса о том, что мышление изучается не только логикой, но и психологией, и поэтому не выясняем различие между подходами логики и психологии к мышлению. Этот вопрос достаточно исследован в марксистской литературе; в частности в книге С. Л. Рубинштейна «Бытие и сознание», М, 1957.
22.Гегель, Соч., т. VI, Соцэкгиз, М., 1939, стр. 297.
23.Ш. Серрюс, Опыт исследования значения логики, М., 1948, стр. 128.
24.В. И. Ленин, Соч., т. 36, стр. 79.
25.W. Heisenberg, Das Naturbild der heutigen Physik, Hamburg, 1955.
26.Цит. по кн.: «Демокрит в его фрагментах и свидетельствах древности», Соцэкгиз, М, 1935, стр. 163.
27.Аристотель, Категории, Соцэкгиз, М., 1939, стр. 45.
28.Аристотель, Метафизика, Соцэкгиз, М.—Л., 1934, стр. 162.
29.Ш. Серрюс, Опыт исследования значения логики, стр. 55.
30.Там же.
31.Гегель, Соч., т. VI, стр. 112.
32.В.И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 209.
33.Энгельс здесь имеет в виду не учение о доказательстве, которое доставляет важный раздел логики, а отвечает на вопрос, чем является логика. Противопоставляя доказыванию, проверке готовых истин исследование истины, открытие новых истин, он подчеркивает тем самым огромное значение логики как науки.
34.Ф.Энгельс, Анти-Дюринг, Госполитиздат, М., 1957, стр.126-127.
35.К. Маркс, К критике политической экономии, Госполитиздат, М., 1953, стр. 214.
36.В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 80—81.
37.Р. Декарт, Избранные произведения, Госполитиздат, М., I960, стр. 305.
38.Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 311—312 (курсив мой,— М. Р.).
39.Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 311.
40.Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 311.
41.Гегель, Соч., т. X, М., 1932, стр. 313.
42.См. Ф. Энгельс. Диалектика природы, Госполитиздат, М., 1955, стр. 191.
43.Ф, Энгельс, Диалектика природы, стр. 160.
44.Там же, стр. 191.
45.Ф. Энгельс, Диалектика природы, стр. 170.
46.В эвклидовой геометрии
47.Ф. Бэкон, Новый Органон, Соцэкгиз, М.—Л., 1935, стр. 89.
48. Там же.
49.Дж. Ст. Милль, Система логики силлогистической и индуктивной, М., 1914, стр. 187.
50.Р. Декарт, Избранные произведения, стр. 271.
51.См. Г. В. Лейбниц, Новые опыты о человеческом разуме, Соцэкгиз, М.—Л, 1936, стр. 429.
52.Там же, стр. 431.
53.И. Кант, Критика чистого разума, П., 1914, стр. 10.
54.И. Кант, Критика чистого разума, стр. 63.
55.И. Кант, Критика чистого разума, стр. 124.
56.Там же, стр. 171.
57.Гегель, Соч., т. V, Соцэкгиз, М., 1937, стр. 14.
58.Гегель, Соч., т. I, Госиздат, М.—Л., 1929, стр. 201 (курсив мой. — М. Р.),
59.В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 262.
60.В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 130.
61.См. А. Тарский, Введение в логику и методологию дедуктивных наук, М., 1948, стр. 48 и др.
62.Ш. Серрюс, Опыт исследования значения логики, стр. 105.
63.Там же, стр. 109.
64.Ш. Серрюс, Опыт исследования значения логики, стр. 114.
65.Там же, стр. 113—114.
66.Там же, стр. 116.
67.Там же, стр. 114.
68.А. Тарский, Введение в логику и методологию дедуктивных наук, стр. 20.
69.Д. Гильберт и В. Аккерман, Основы теоретической логику М., 1947, стр. 17.
70.См. статью «Логика математическая», «Большая советская энциклопедия», т. 25, стр. 341.
71.Д. Тарский, Введение в логику и методологию дедуктивных наук, стр. 33.
72.Л. Тарский, Введение в логику и методологию дедуктивных наук, стр. 183 (курсив мой. — М.Р.).
73.Д. Гильберт и В. Аккерман, Основы теоретической логики, стр. 17.
74.Д. Гильберт и. В. Аккерман, Основы теоретической логики, стр. 21.